Глава ХХХ. Письма из прошлого
Совсем скоро имя Трейса перестало звучать в моей голове — не потому что я забыла его, а потому что город заглушил всё собственным шумом. Слухи о вечеринке разлетелись по всему побережью — липкие, уродливые, жадные до чужого несчастья. Они ползли по улицам, заползали в кафе, в школы, даже в закрытые дома, где люди делали вид, что им не интересно. Но всем было интересно. Слишком.
До слухов добрался и отец. Он вернулся с Бали раньше срока — злой, раздражённый, пахнущий дорогим табаком и морской солью, как будто океан сам выбросил его обратно. Он должен был быть на похоронах. Не по желанию — по должности. Мэр города обязан присутствовать там, где рушится общественный порядок. А тут рухнуло многое. Парень погиб в его доме. В его доме. Трейса больше нет. Как нет и той крошечной пустоты, что раньше давала Крису возможность дышать. С тех пор я его не видела. Ни единого сообщения, ни намёка на присутствие. Мы принадлежали к разным орбитам, никогда не пересекающимся. У нас не было общих друзей — мне и не нужны были. Я всегда держалась в стороне. Меня бросало в дрожь не от страха, что меня могут обвинить, не от тяжести происходящего — а от бессмысленного, мучительного желания выговориться. Ведь сегодня мой двадцать четвертый день рождения. Вывернуть наружу всё, что накопилось, что давно переполнило меня, готово было вырваться. Я уже не могла больше носить в себе это молчание, этот груз. Именно поэтому я пришла к доктору Уилсон.
Её кабинет оставался прежним — мягкий, успокаивающий свет, лёгкий аромат ромашки, огромные окна, через которые виднелась игрушечная, почти фантастическая картина города. Мы знали друг друга уже полтора года, и она видела меня такой, какой я не показывалась никому. В её лице было что-то одновременно очень человеческое и вместе с тем неосязаемое, как у воображаемой подруги.
— Синди, — её голос всегда начинался с моего имени, будто она перечитывала меня, как сложную книгу, слова которой я сама едва осознавала. — Ты хочешь быть для него важнее, чем ты есть на самом деле?
Я почувствовала, как что-то внутри меня напряглось. Это был вопрос, на который не хотелось отвечать.
— Почему вы спрашиваете о нём? — ответила я осторожно.
— Потому что, каждый раз, когда ты произносишь его имя, твое лицо меняется. Ты становишься... другой. Ты становишься невинной, растерянной.
Растерянной. Это слово пронзило меня, как острая игла. Я не хотела признаваться себе в этом, но оно выскакивало, сжимая грудь.
— Может быть... я устала, — выдавила я, пытаясь сделать голос спокойным.
Она пристально смотрела на меня, не спеша.
— Та усталость, которая не проходит даже после сна? — спросила она, как будто угадав, что скрывается за моими словами.
Я кивнула, и в груди застрял тот странный холод, который не отпускал последние дни. Мне стало трудно дышать. Как ответить на этот вопрос, если я даже сама не понимала, что происходит? У меня были мужчины. Были связи, знакомства, имена, которые забывались за пару недель. Но с Крисом всё было иначе. В начале я убеждала себя, что не хочу с ним общаться. Просто не хочу. Это казалось мне правильным, логичным, единственным вариантом. Чтобы уберечь.
— Что сказал отец? — спросила она, по привычке ища следы семейных узлов в моей истории.
— Ничего. Мы не говорим. Он оставил только ключи от машины, такой расклад меня устраивает.
Доктор не торопилась, как всегда. Ждала. И я снова вдохнула, почувствовав холод в груди, и выдала всё, что так долго держала в себе. Я рассказала ей о том, что чувствовала, о том, как он тянул меня назад, как его присутствие стало невыносимо реальным. Я рассказала о том странном чувстве, что приходило только рядом с ним — тот самый тёплый, нервный трепет в воздухе, когда казалось, что всё может измениться, что невозможно остановить... что этот момент не будет последним.
Доктор не сказала ни слова. Сидела, внимательно изучая меня, слишком тихо. Я могла бы почувствовать, как она пытается понять меня через каждое движение, каждое слово. Она не торопилась.
— Ты принимаешь терапию? — спросила она наконец, будто не теряя смысла разговора.
— Да, — сказала я, хорошо понимая, что это неправда. Это было не больше чем выученная ложь.
Правда была в другом — я вовсе не считала, что мне нужна терапия. Они всё твердят: «Это симптомы». Но я-то знаю, что вижу и слышу. Они приходят слишком ясно, слишком уверенно, чтобы быть чем-то ненастоящим. Они предупреждают, подсказывают, ведут. Все вокруг уверены, что это что-то, от чего надо лечиться. А я уверена в обратном: лечиться — значит предать саму себя, отказаться от того, что, возможно, единственное в моей жизни остаётся честным. Иногда мне кажется, что весь мир пытается убедить меня в собственной слепоте. Что проще назвать всё «диагноз», чем признать, что реальность шире, чем они позволяют себе видеть. Нет, терапия мне не нужна. Не мне — той, кто наконец начала слышать то, что всегда было рядом, но раньше пряталось в тишине.