Я вдохнула — и почувствовала, как внутри живота что-то повело меня вперёд. Не моя воля. Не моё желание. Словно меня толкнуло изнутри.
— Подтверждение связи, — произнёс расколотый. — Начнём.
Первую каплю горячего воска он пролил на грудь Криса — прямо между ключицами.
Крис дёрнулся так резко, будто его ударили током. Воздух вышибло из лёгких. Но культисты не дали ему упасть. Они держали. Вторая капля упала ниже — ближе к сердцу. Воск был обжигающе горячим — слишком густым, чтобы быть просто воском. Он лип к коже, будто хотел проникнуть под неё. Крис зашипел, но не закричал. Зубы его стиснулись так, что скулы побелели. Третья капля упала на грудину — и воск растёкся, соединяясь с первыми двумя, образуя неровную, живую линию. Запах горелой кожи поднялся в воздух, вязкий, сладковатый.
Крис тяжело дышал, наклонив голову вперёд, будто пытался спрятаться в собственных рёбрах, но пальцы на его плечах прижимали его к земле, не позволяя ни вздохнуть свободно, ни отвернуться.
Расколотый отдал чашу одному из стоящих в круге — тот исчез за его спиной, словно растворился в стенах. А затем расколотый вытащил клинок. Он не блеснул. Он не отражал свет. Наоборот — казалось, что он его поглощает. Лезвие было тонким, почти невесомым, как тень от листа, но по его поверхности медленно ползли символы — будто живые, будто они и были настоящим лезвием, а металл лишь удерживал их форму.
Крис увидел его. Глаза расширились, дыхание сорвалось.
— Чего же вы ждете? — прошептал он, голос сорвался на рваный хрип.
Я не смогла двинуться. Внутри меня снова что-то толкнулось — тихо, настойчиво, как команда «смотри». Так завораживает.
Расколотый наклонился над ним.
— След будет длинным, — сообщил он ровно, как о чем-то неизбежном.
Крис попытался отстраниться, но культ удерживал, превращая его мышцы в бесполезное сопротивление. Лезвие коснулось его живота — чуть ниже ребер. Коснулось едва-едва, как перо.
Расколотый провёл клинком по диагонали — от живота вверх, к плечу, неторопливо, точно проводя черту между их мирами. Это была не резкая, не глубокая рана — ритуальная, чистая, как след, который обязателен по традиции. Но боль была реальной: резкой, звонкой, будто пронзила не кожу, а саму плоть его дыхания.
Крис дернулся, выгибаясь, разрывая голос на неоформленный звук. Тень клинка оставляла за собой узкую линию — алую, ровную, тянущуюся через всю грудь, туда, где ещё блестели следы горячего воска. Кровь выступила медленно — густая, тёмная, тяжелая. Она не брызнула — она потекла, как будто у неё был собственный вес, собственная цель. Стекала по груди, соединяясь с воском, растворяясь в нём, и казалась слишком плотной, чтобы быть просто человеческой.
Крис осел вперёд — если бы руки Круга не держали его, он бы упал лицом в каменный пол. Дыхание у него было рваным, неравномерным, словно его грудная клетка стала слишком мала для воздуха.
Я смотрела на него — и впервые за весь ритуал почувствовала не страх, не цепкое чужое присутствие внутри, а боль. Такая простая, человеческая, почти забытая. Крис попытался поднять голову. Сквозь спутанные волосы я увидела его глаза — красные, затуманенные, но всё ещё отчаянно живые. Все еще. Его голос дрожал, но не ломался. Грудь вздымалась рывками — кровь стекала по ребрам, по солнечному сплетению, собиралась в тёмной ямке у пояса.
Расколотый жестом велел удерживающим его культистам отступить.
Они убрали руки — не полностью, но ослабили хватку, будто давали ему рухнуть... и смотреть, как он поднимается сам.
— Пусть стоит, — произнёс расколотый. — Если он падёт сейчас — связь будет слабой.
Крис попробовал опереться на ладони. И поднялся. Медленно. Тяжело. Словно поднимался не человек — а существо, на которого навесили чью-то чужую тень. Он стоял на коленях, шатаясь, дыхание рвалось из груди, рана наискось через тело пульсировала в такт его сердцу. И вдруг — он посмотрел на меня. Не вниз, не на пол. На меня. Так, как смотрят только те, кто уже знает, что им нечего терять. И только тогда услышала, как по кругу прокатился шёпот. Словно единственный вдох прошёл через десятки горл — один, расколотый на множество эхо.
Культисты опустились на колени почти синхронно. Капюшоны склонились вперёд, руки легли на каменный пол, пальцы образовали знакомые мне символы — острые, тянущиеся, как когти.
Затихли даже факелы.
И в тишине родился шёпот — сначала тихий, тусклый, но тянущийся, как трещина по стене.
— Меандр...
Крис вздрогнул.
Я почувствовала, как внутри живота что-то отозвалось глухим толчком, будто само имя пробудило отклик. Шёпот стал тягучим, многоголосым — он будто двигался по кругу, как вода, льющаяся по каменным рёбрам. Культисты подняли лица к темноте купола. И произнесли: