— Крис, значит. Хорошо, Крис. Будем знать.»
Когда все расселись по местам и руки наконец перестали неметь от холода, машина тронулась с парковки. Печь работала на полную, стекла постепенно оттаивали, и город снова начал проступать за ними — размытый, влажный, чуть нереальный. Они ехали недолго: вдоль набережной, мимо пустых лавок и закрытых киосков, пока Крис не свернул к небольшому кафе с широкими окнами.
Кафе выглядело так, будто его придумали специально для детей. Фасад был выкрашен в мягкие пастельные цвета — мятный, кремовый, бледно-розовый. Над входом висела неоновая надпись в форме рожка мороженого, и даже днём она тихо светилась. Витрины были украшены наклейками: улыбающиеся пингвины, кит с шариком, звёзды и разноцветные конфетти, будто кто-то однажды решил, что серому Брайтону просто необходим островок радости — и не стал себя останавливать.
Внутри было тепло и пахло сразу всем: ванилью, карамелью, вафлями и чем-то ещё, сладким и густым, от чего у Кейт тут же загорелись глаза. Потолок был высокий, с гирляндами маленьких лампочек, которые висели неровными линиями, словно их развешивали в спешке, но с любовью. Стены украшали рисунки — детские, в простых рамках: солнца, домики, море, кораблики. В одном углу стоял автомат с шариками, а рядом — низкий столик с раскрасками и стаканчиками для карандашей.
Они выбрали столик у окна. Круглый, с чуть поцарапанной белой столешницей и разноцветными стульями, которые не совсем подходили друг к другу — красный, жёлтый, голубой.
Кейт сразу же прижалась носом к стеклу.
За стойкой стояла девушка в ярком фартуке, усыпанном нарисованными клубниками. В витрине выстроились металлические лотки с мороженым: фисташковое, лимонное, клубничное, шоколадное, голубое и много других вкусов— цвета были настолько насыщенными, что казались нереальными. Рядом — банки с посыпками: разноцветные шарики, крошка печенья, маршмэллоу, шоколадная стружка.
— Я знаю, что хочу, — заявила Кейт сразу. — Ванильное. С посыпкой. И с этим... — она ткнула пальцем в витрину, — радужным.
— Радужным так радужным, — согласился Крис.
Пока они делали заказ, Эбба присела напротив Кейт, а Крис — сбоку, так, чтобы видеть и зал, и улицу за окном.
Когда мороженое всем принесли, Кейт смотрела на него с таким вниманием, будто это было не угощение, а важный ритуал. Три шарика аккуратно лежали в вафельной креманке, посыпка искрилась, а сверху торчал маленький флажок. И радуга!
— Его жалко есть, — сказала она.
— Тогда можно начать с краешка, — предложила Эбба и показала как это сделать на своем мятном шарике.
Кейт серьёзно кивнула и взяла ложку.
Крис откинулся на спинку стула и позволил себе несколько секунд просто смотреть: как Кейт сосредоточенно ест, как Эбба улыбается, как за окном медленно движется море
В кафе они задержались дольше, чем планировали. Всё произошло как-то само собой: сначала один шарик, потом «давай ещё один», потом посыпка, потом Кейт вдруг решила, что шоколадное отлично сочетается с лимонным, и эту теорию срочно нужно проверить. Мороженое таяло быстрее, чем они успевали его есть, пальцы липли, салфетки заканчивались, а на столе появлялись новые. Кейт смеялась так громко, что на них пару раз оглядывались, но Крису было всё равно. Это был тот редкий, почти забытый смех — без причины, без оглядки, просто потому что хорошо.
В какой-то момент Кейт объявила, что больше не может, но через минуту уже доедала последний шарик, «чтобы он не грустил». Крис ловил себя на странном ощущении: будто именно это и есть нормальная жизнь, та, о которой он когда-то думал, но так и не научился в ней оставаться надолго.
Когда они вышли на улицу, Кейт была переполнена впечатлениями. Она говорила сразу обо всём: о цветах мороженого, о камнях, о том, что в следующий раз нужно взять больше салфеток. В машине она ещё держалась, но довольно быстро её голос стал тише, фразы короче, а потом и вовсе оборвались. Крис заметил это в зеркале: голова наклонилась набок, шапка сползла на лоб, дыхание стало ровным. Она уснула.
Эбба тоже замолчала. Не потому что не о чем было говорить, а потому что всё важное на сегодня уже было рассказано. Деловые отношения. В салоне повисла спокойная, плотная тишина, и Крис впервые за день позволил себе не быть внимательным ко всем сразу.
Разговор на пляже не отпускал. Имя Нильс Линдгрен крутилось в голове, цепляясь за всё подряд. Он думал о том, как легко человек может провалиться — шаг за шагом, пока однажды не оказывается слишком глубоко. И о том, что вытащить кого-то из такой ямы почти невозможно, если ты сам стоишь на краю.
Он понимал, что если они действительно хотят разобраться, если хотят закрыть эту историю и убрать Нильса из поля культа, стереть его и собственное имя, следы, связи, — ему придётся сделать то, чего он избегал дольше всего. Все пути, которые он прокручивал в голове, сходились в одной точке. Синди. Всегда Синди. Он мог сколько угодно искать обходные маршруты, но центр оставался прежним.