Был он почти наполовину бел и огромен — лапы, каждая размером с шаманский бубен, венчали когти похожие на кривые ножи: нижняя губа свисала, оголяя желтые зубы, и глаза все глубже уходили в необъятный череп — туда вдавливала их медвежья старость. И сам он казался больше сугроба, из которого вышел.
Зверь не нападал, не спасался, и это изводило Мэбэта — он ждал, когда враг сделает первое движение.
Медведь задрал голову в небо, шумно вдохнул морозный воздух и заревел тягостно и равнодушно. Этот рев был последним — любимец божий бросился, всадил пальму в верх груди, в слабое место возле глотки, изо всех сил рванул железо вниз — к утробе. Зверь, будто приглашая к танцу, взмахнул лапами над головой и рухнул на бок тихо и покорно. Освободив оружие, вторым ударом Мэбэт отрубил медведю голову и, попятившись, упал на спину.
Охота изумила Мэбэта — он не мог понять, что произошло с ним, все слова и мысли вылетели из его головы. Но оцепенение продолжалось недолго, ибо в душе уже освободилось пространство для торжества. Это не было торжество мщения за Хадко. Первое, что возникло в Мэбэте, было спокойное, блаженное осознание того, что дело сделано. Большое, важное дело. Седой медведь убит и накренившийся мир любимца божьего возвращался на свои основания — возвращался, чтобы стоять прочнее, чем когда бы то ни было… Он, Мэбэт, вновь видит себя единственным из людей, живущим своей волей и ничьей больше. Если есть кто-то, кто правит жизни людей, то и он покорен его, Мэбэта, воле. Он выше того, что зовется у людей добром и жестокостью, ибо как бы ни поступал любимец божий, удача его не заходит как летнее солнце. Он свободен от страха перед судьбой — он сам судьба.
Как и задумано, светлоглазый Сэвсэр — а не сын, дерзкий, но человеколюбивый и богобоязненный — станет его продолжением во временах.
День стоял чудесный. Солнце блистало в снегах, и ветер не мешал свету, не мутил, не смазывал четкие, темно-синие тени деревьев, человека, собаки, поверженного зверя… Свет разливался — так и радость разливалась по сердцу Мэбэта. И пришла ему мысль — очень занятная мысль — устроить здесь же медвежий праздник. Для одного себя. Не надо искать соперников в борьбе, стрельбе, оленьих гонках, прыжках через нарты и в прочих глупых забавах — их, соперников, не было и раньше. Пусть нет старых и почтенных, с которыми охотники, добывшие зверя, торжественно и на виду у всех вкушают медвежью голову — Мэбэт сам и охотник, и старец.
Пусть будут только три гостя, три свидетеля — солнце, тайга и тени. Им покажет божий любимец пляску торжества победы, а после отведает медвежьей головы. Он сам — праздник.
Поднял Мэбэт руки к небу, сделал первое движение, и тело само пошло в танец.
Вместе с Мэбэтом двигалась его тень, все неистовей становилась ее пляска, тень походила на беснующееся многорукое божество…
Еще рвала, подбрасывала радость тело любимца божьего — как ЭТО случилось…
Тень прекратила пляску, опустила руки и отошла от Мэбэта.
Мэбэт остановился, вскинул руки — тень отдалилась еще на несколько шагов и, понурив голову, села в снег.
Мэбэт взмок, скинул капюшон малицы — тень надела капюшон и сжалась, словно стало ей зябко.
Мэбэт шагнул навстречу тени — тень встала, пошла от Мэбэта, остановилась и легла на широкий березовый ствол…
Из ниоткуда раздался голос.
— Мэбэт, ты узнаешь свою смерть?
Это была не сама смерть — только ее вестник, который является к человеку незадолго до того дня, когда ему предстоит покинуть средний мир. Каждый человек тайги знал: тень не обманывает никогда.
— Ты узнаешь свою смерть, Мэбэт?
Он обернулся — это говорила голова седого медведя.
— Кто ты?
— Странный человек — ведь ты убил меня сегодня.
Голова замолчала и молчала долго. Потом спросила:
— Ты боишься?
— Нет, — ответил божий любимец и вдруг закричал.
Он кричал как ребенок, внезапно провалившийся из теплой утробы в чужой человеческий мир.
Только сейчас дошло до Мэбэта: всю его жизнь бесплотные следили за ним, и, наконец, отомстили — причинили то же, что и обычному человеку. Даже хуже — послали вестника в час торжества, в день, когда нельзя умирать.
— Все-таки ты боишься, — сказал медведь.
— Сколько мне осталось жить?