— Так все-таки, почему ты назвал нас родственниками, ведь мы Ивши, а ты — Вэла? — спросил, наконец, один из хромых.
— Все люди в тайге — родственники, — немного погодя ответил Мэбэт.
Он старался быть приветливым, потому что почувствовал внутри необъяснимое: это был стыд. Но мягкую речь духи приняли за трусость.
— Теперь ты уже не тот, что прежде, — довольно сказал один из них. — И стать не та, и спеси нет, и малица в дырах. Какие собаки тебя рвали?
Дребезжащим смехом затряслась толпа.
— За зверя, которого ты бил в чужих землях, полагалось наказать тебя, крепко наказать. Но видно кто-то из бесплотных хранил тебя от справедливого суда. В том не наша вина, Мэбэт, что ты до сих пор не наказан. Но теперь нужно все расставить на свои места. Чем откупишься?
— У меня есть стадо, большое стадо. Возьмите из него, сколько сочтете справедливым.
— Вот видишь, ты о справедливости заговорил. А там, — дух ткнул пальцем куда-то поверх головы Мэбэта, — там ты признавал справедливость только твоей силы, которая, сдается нам, была и не твоя вовсе.
Смех коротко прокатился по толпе.
— Глупый человек, — продолжал хромой. — Зачем нам твое стадо? Мы ведь духи, духи обиды. Нам не так жалко зверя, которого ты у нас отнял, и даже простреленных ног не слишком жаль — хотя и больно было. Ты заставил нас пережить позор, стыдиться смотреть в глаза женщинам и ходить средь людей с тяжестью в душе, постоянно ожидая насмешек. За это — чем отплатишь?
Последние слова дух не произнес — прокричал и толпа пришла в движение.
— Чем отплатишь за наш позор?
— За смех в спину…
— За ругань стариков…
— Меня отец избил хореем…
— Соседи издевались…
— …спрашивали: не болят ли ваши простреленные ноги, трусы?
Все громче и чаще вылетали крики, и густое облако зла поднималось над обиженными. Духи потрясали пальмами и луками.
— Да, сильный прав! — крикнул стоявший впереди. — Но это — там, — он опять ткнул пальцем поверх головы Мэбэта. — Здесь по-другому. Знай, Мэбэт: тот, кто оказался слабее — страдает. И ты должен страдать сейчас!
Передний вскинул пальму, готовясь к бою.
— Мы знаем, что ты прячешь под малицей. Отдай это нам!
Вслед за передним, другие взялись за оружие и пошли на Мэбэта. Любимец божий поднял пальму и, широко расставив ноги, глубже вдавил их в снег, чтобы хватило сил устоять перед первым напором. Сердцем он понял — победа не ждет его. Он знал, что не сможет, как прежде, устоять один против войска. Он не трусил, но и о гордости не помнил.
— Сколько дать вам? — крикнул он наступающим.
— Все! Все отдавай и отправляйся в преисподнюю. Там тебе место. Там ты узнаешь, как страдают слабые.
Человек и пес стояли рядом. Рык клокотал в утробе Войпеля — и вдруг прервался.
— Манги, — коротко и едва слышно выдохнул он и, рывком набрав воздуха, крикнул изо всех сил.
— Манги!!!
Вздрогнуло, застыло войско духов. Обернулись лишь немногие, и увидели.
Там, куда унесся крик, во вздыбленном бушующем облаке снега, колыхались огромные рога сохатого. Облако приближалось, и трудно было понять — зверь это или призрак его… Ураганом пронесся снег и очертания зверя. Толпа духов впала в смятение.
— Манги… Манги… он идет… идет!
Следом показалось другое облако, больше прежнего — сквозь белые вихри угадывался силуэт огромного охотника, разбрасывающего руки в великанском беге.
Войско рассыпалось и побежало, разбрасывая оружие, наступая на лыжи впереди бегущих, давя друг друга.
— Стой, не двигайся, — сказал Войпель.
Облако неслось навстречу, издалека обдавая снежной пылью горячее лицо Мэбэта.
Манги — бог доброй охоты, великан с телом человека и головой медведя, преследовал сохатого. Было ли его появление случаем, либо чьей-то волей — неизвестно.
Манги гневался, когда люди обижали зверя: обиды людей друг на друга его не интересовали. Великан гнал лося — гнал от начала времен и прерывал погоню только тогда, когда преступление против равновесия жизни оказывалось сильнее страсти охоты.
Войпель знал, что его хозяину стоило опасаться гнева бога, поскольку прегрешения Мэбэта перед бессловесными тварями были велики. Он не только добывал зверя в чужих угодьях, но часто убивал без нужды, бросал гнать подраненного, стрелял в беременных самок и лебедей, и однажды убил оленьего вожака, чтобы рассеять стадо. Все это было, особенно в молодости.