Мэбэт поднялся, взял пальму и связку подаренных лет. Он твердо стоял на ногах и чувствовал, что в тело его влили новую душу.
— Иди, — повторил Хадко.
— Мы еще увидимся, сын?
— Не нам решать.
Вдруг показалось Мэбэту, что образ умершего сына прояснился на мгновение и будто улыбнулся сын.
— Пусть у меня не такие, как у тебя глаза и скулы широки, но, думаю, не ты один любимец божий, — сказал Хадко. — Прощай.
— Подожди, — крикнул Мэбэт, — не уходи. Я обещаю выдержать все на что хватит моих сил, и на что не хватит — тоже выдержу. Скажи мне только… Правда ли, что с каждым человеком рождается мера его страданий? И, если правда, то кем придумано такое зло?
Дух Хадко расплывался в воздухе, становился плоским и колыхался волнами, будто скорбный флаг войны под тяжелым ветром.
— Будь я последним из живших на земле людей, наверное, боги открыли бы мне истину, — сказал он. — Я не последний, и не знаю, но верю что в конце времен — а может быть и раньше — эта истина откроется нам. А сейчас главное — идти. Иди, отец. Не трать сил на преждевременные размышления. Береги себя.
Сказав это, дух Хадко исчез.
Седьмой чум: мертвое войско
Маленького роста, согбенно и тихо, шел за Мэбэтом человек. Он не приближался к нему, не пытался догнать и заговорить, но останавливался, если останавливался Мэбэт, и чего-то ждал.
— Кто ты и зачем идешь за мной?
Человечек не ответил, только прикрыл лицо рукавом изношенной малицы, слишком большой для него, видно с чужого плеча. Оружия при нем не было.
— Чего тебе надо? — снова спросил Мэбэт. Он не чувствовал опасности.
Наконец человечек приоткрыл лицо, такое же размытое, как у других здешних обитателей. Чтобы узнать человека, нужно было хорошо запомнить его в жизни. Но этого парня Мэбэт не знал, хотя, несомненно, встречался с ним.
Человечек переминался с ноги на ногу, будто набирался смелости заговорить, и, наконец, спросил:
— У тебя есть гребешок?
Вопрос показался Мэбэту не столько глупым, сколько странным.
— Зачем мне такая вещь? Ведь я не женщина.
— Жаль, — глубоко и горько вздохнул человечек. — Жаль, что у тебя нет гребешка. У меня очень болят волосы. Я слышал, если причесать их гребешком, особенно серебряным или из белой кости морского зверя, будут болеть не так сильно…
Из ровдужьего мешка на поясе он достал волосы, снятые вместе с кожей и показал Мэбэту:
— Вот — болят, а причесать нечем…
Любимец божий вздрогнул — это был тот самый разведчик Вайнотов, которому он содрал кожу с головы, потом убил и спрятал под упавшим деревом. Мэбэт вспомнил его, хотя видел человечка совсем недолго. Выследить и убить разведчика не составило труда, к тому же этот юнец был нестоящий противник. Поймать, убить и спрятать тело — все это уместилось в несколько мгновений. После чудесной победы над Вайнотами это малое военное дело осталось в памяти лишь кратким удовольствием от хорошо сделанной работы.
Но сейчас именно это воспоминание стало главным для Мэбэта, и ударило в сердце, когда человечек, угадал его мысли:
— А ловко ты это сделал, — сказал он, и размытое лицо подернулось чем-то напоминающим улыбку. — Где только научился такому? Мне бы так… Ты не бойся, я ничего не попрошу. Разве что гребень, но у тебя его нет.
Человечек снял капюшон малицы, показал оголенную кость головы.
— Я даже не в обиде на тебя, ведь ты поступил по закону войны. Окажись ты на моем месте, и я бы срезал тебе макушку… если б дотянулся. Уж больно ты высок.
Он рассмеялся, довольный своей шуткой, но скоро погрустнел, сказал: «Жалко», — помолчал немного и вновь оживился:
— Но я доволен. Знаешь, чем я доволен? Тем, что даже не вскрикнул, когда ты свежевал мою голову. Я вел себя как настоящий воин. Ты согласен?
— Да, ты вел себя, как настоящий воин, — глухо, почти подавленно ответил Мэбэт. — Только настоящий, опытный воин умеет терпеть боль так, как терпел ты. Хотя ты совсем молод. Как твое имя?