Они славно поработали, избавляя купцов от лишнего имущества. Здесь находились результаты их набегов, либо взятые непосредственно на месте, либо приобретенные в результате торговли со многими перекупщиками краденого, которые частенько появлялись в Крошечном Алькове.
Улыбка Лютиена сменилась хмурой гримасой. Пока он рассматривал дела в свете настоящего или недавнего прошлого, он мог сохранять неплохое расположение духа, но мысли юного и благородного Бедвира неизменно возвращались в более отдаленное прошлое или убегали далеко вперед. Он прекрасно себя чувствовал среди предметов роскоши, добытых им вместе с Оливером, но стыдился способа, которым они приобретались. Все же он оставался Лютиеном Бедвиром, сыном Эрла Бедвидрина и героем арены.
«Нет, — подумал юноша. — Теперь я просто Лютиен, вор в алой накидке».
Лютиен вздохнул и вернулся мыслями во времена своей невинной юности. Он тосковал по тем дням, когда самой большой проблемой для него была дыра в рыбацких сетях. Тогда будущее казалось вполне определенным.
Сейчас Лютиен не мог выносить даже мыслей о будущем. Убьют ли его в доме какого-нибудь купца? Или воровской гильдии, расположенной по другую сторону переулка, надоест терпеть их проделки, а ее главари позавидуют двум независимым грабителям? Придется ли им с Оливером срочно уносить ноги из Монфора, страдая от голода и холода суровой зимой? Оливер согласился продать вазу только потому, что было необходимо сделать кое-какие запасы на зиму, и Лютиен знал, что многие закупленные хафлингом припасы предназначены для жизни на большой дороге. Просто так, на всякий случай.
Прилив энергии поднял встревоженного молодого человека из его кресла. Он перешел маленькую комнату, сел за дубовый письменный стол и развернул пергамент.
«Гахризу, Эрлу Бедвидрина», — прочел Лютиен написанную им самим фразу. Затем он осторожно вынул из верхнего ящика стола перо и чернильницу.
«Дорогой отец», — начал юноша. Он саркастически улыбнулся при мысли о том, что за несколько секунд удвоил уже написанное на пергаменте. Он начал письмо десять дней назад, если адрес можно было назвать началом. И теперь, как и тогда, Лютиен откинулся на стуле и устремил невидящий взгляд в пространство.
«Что я могу сказать Гахризу, — размышлял юноша. — Что я — вор?»
Лютиен издал громкий вздох и решительно окунул перо в чернильницу.
«Я в Монфоре. Я подружился с великолепным парнем, гасконцем по имени Оливер де Берроуз».
Молодой человек помедлил и опять хмыкнул, думая, что одно описание Оливера могло бы занять четыре страницы. Он взглянул на маленький пузырек рядом с пергаментом и усомнился, хватит ли у него на это чернил.
«На самом деле я не знаю, зачем пишу это. Похоже, что нам с тобой нечего сказать друг другу. Я только хотел сообщить, что я здоров и дела мои идут хорошо». Лютиен осторожно подул на пергамент, чтобы высушить чернила. Последняя строчка была правдивой, юноше очень хотелось успокоить отца. Он опять улыбнулся, а потом нахмурился.
«Или, возможно, не все хорошо, — продолжил Лютиен. — Я встревожен, отец, тем, что я увидел и что я узнал. Почему мы живем во лжи? Почему мы должны быть верны королю-захватчику и его псам-циклопам?»
Лютиен опять остановился. Он не хотел писать о политике, в которой мало что понимал, несмотря на уроки Бринда Амора. И когда его перо опять опустилось на пергамент, юный Бедвир рассказал о том, в чем успел неплохо разобраться.
«Вы бы видели детей Монфора. Они роются в канавах, выискивая объедки, вместе с крысами, в то время как богатые купцы становятся еще богаче трудами их разоренных родителей.
Я вор, отец. Я — вор!»
Лютиен уронил перо на стол и недоверчиво уставился на пергамент. Он не собирался открывать Гахризу правду. Конечно нет! Это вышло само по себе, как результат его растущего гнева. Юноша схватил пергамент и хотел скомкать его. Но внезапно остановился и снова разгладил лист, глядя на последние слова: «Я — вор!»
Юному Бедвиру показалось, что он заглянул в чистое и честное зеркало собственной души. Однако увиденное не сломило его. Упрямо, против воли он поднял перо, опять разгладил пергамен и продолжил.
«Я знаю, что в стране процветает ужасающая несправедливость. Мой друг Бринд Амор назвал это болезнью, и это вполне правильное описание, потому что роза, которой когда-то был Эриадор, умирает на наших глазах. Я не знаю, виноваты ли в этом король Гринспэрроу и его герцоги, но я всем сердцем чувствую, что любой, кто возьмет себе в союзники циклопов, предпочтет розе заразу.
Эта зараза, эта чума находится за внутренней стеной Монфора, и туда я иду под покровом тьмы, чтобы забрать в отместку то немногое, что вмещается в мои карманы.
Я омочил свой клинок в крови циклопов, но я боюсь, что чума проникла глубоко. Я боюсь за Эриадор. Я страшусь за детей».
Лютиен опять откинулся назад и долго смотрел на эти слова. Он ощущал пустоту в груди, общее отчаяние, «…в отместку то немногое, что вмещается в мои карманы», — прочитал он вслух, и для Лютиена Бедвира, который считал, что мир должен быть иным, это действительно показалось жалкими крохами.
Юноша бросил перо на стол и поднялся на ноги. Затем почти машинально торопливо окунул кончик пера в чернильницу и толстой линией зачеркнул заголовок письма.
— Будь ты проклят, Гахриз, — прошептал он, и эти слова больно ужалили его, невольно увлажнив карие глаза.
Лютиен уже крепко спал в удобном кресле, когда вернулся Оливер. Хафлинг весело влетел внутрь, у его пояса позвякивал кошель с золотыми монетами. Он удачно сбыл вазу и теперь был занят мыслями о том, сколько существует прекрасных способов получить удовольствие от добычи.
Он двинулся к Лютиену, собираясь разбудить молодого человека, чтобы они успели на рынок раньше, чем все лучшие товары будут раскуплены или украдены, но заметил развернутый пергамент и подошел к столу.
Улыбка Оливера исчезла, когда он прочитал мрачные слова, и взгляд, который он бросил в сторону Лютиена, был откровенно сочувственным.
Хафлинг остановился над спящим беспокойным сном молодым человеком, снова выдавил улыбку и разбудил Лютиена, позвонив монетами прямо у того над головой.
— Открывай свои заспанные глаза, — бодро заявил Оливер. — Солнце уже высоко, и рынок ждет.
Лютиен застонал и попытался отвернуться, но Оливер схватил его за плечо и с силой, удивительной для такого маленького человека, снова развернул его к себе.
— Пожалуйста, пойдем, мой-не-слишком-жизнерадостный друг! — попросил Оливер. — Северный ветер уже несет укусы зимы, а нам еще надо столько купить! Мне понадобится еще как минимум дюжина теплых плащей, чтобы одеться надлежащим образом!
Лютиен поднял отяжелевшие веки. «Еще дюжина плащей? О чем он?»
— Я говорю, дюжина! — повторил хафлинг. — Чтобы я мог спокойно выбрать из них тот, который наилучшим образом будет соответствовать моей репутации. Остальные — тьфу! — Он изобразил высокомерный плевок. — Я просто выброшу на улицу.
Лицо Лютиена сморщилось в недоумении. Зачем выбрасывать вполне хорошие теплые плащи на улицу?
— Пошли, пошли, — болтал хафлинг, не закрывая рта и направляясь к двери. — Мы должны попасть на рынок раньше, чем эти испорченные дети разворуют все товары!
«Дети»! Выбросит на улицу плащи, как же! Оливер выбросит их туда, где эти самые дети, на которых он часто жаловался, смогут эти плащи подобрать. Ну конечно, они ведь примерно одного роста! Лютиен получил ответ на свой вопрос, и восхищение тайной щедростью Оливера придало юноше сил.