Некоторые безработные разглядывали проплывающие суда – ярко раскрашенные рыбацкие лодки с парусами, похожими на паруса летучих мышей. У большинства на носу был нарисован глаз – глаз Осириса, который, как считалось, позволял судну видеть, куда оно движется, и таким образом избегать опасности. Некоторые пассажиры махали рукой, когда проходила черно-жёлтая семьдесят четвёрка, но их было немного. Военные корабли, большие и малые, стали для этих людей обыденностью за время войны, которую они никогда по-настоящему не понимали.
Болито слегка сместился в тень бизань-марселя и поморщился, когда отражённый солнечный луч ударил его повреждённый глаз. Он увидел, как Тьяк разговаривает с Трегидго, штурманом. Вероятно, они остались довольны своими расчётами и прибытием в назначенное время. Штурман, как сказал ему Тьяк, опытный, четыре года проработавший во Фробишере, а до этого десять лет штурманом. Тьяк также сказал, что его нелегко понять.
Болито разговаривал с ним лишь однажды, с корнуоллцем, но с совершенно иным началом. Трегидго был первым из его семьи, кто ушёл в море; остальные были шахтёрами на оловянных рудниках, кузенами Джеками, как их называли в Корнуолле. Он не стал дожидаться, пока его заберут в вербовочную бригаду, а сам пришёл в Редрут и записался добровольцем. Должно быть, ему было трудно подняться до нынешнего звания, подумал Болито.
Он видел, как Олдэй бродит по шлюпочному ярусу, сосредоточенно нахмурившись. Баржу по его указанию покрасили в зелёный цвет, но было невозможно понять, доволен ли этим Олдэй.
К нему присоединился лейтенант А.: «Я здесь впервые, сэр».
Болито сказал: «Сомневаюсь, что у вас найдется время для исследований».
Они подняли головы и увидели, как все больше людей вылезают из кают по марса-реям, словно обезьяны на фоне бледного неба.
Болито увидел дату в судовом журнале: 6 июня 1814 года. День рождения Адама. Он думал о войне, которую оставил позади в спорных американских водах, о рисках и опасностях, с которыми столкнулся Адам; о страхе, что отчаяние и горечь из-за смерти Зенории сделают его безрассудным и слишком рвутся в бой с врагом, уничтожившим единственное, что он любил, – фрегат «Анемона». Он знал, каково это, как горе может притупить рассудок даже самого опытного капитана; он сам пережил это, когда считал, что ему незачем жить. Кто-то назвал это желанием смерти.
Если бы здесь был только Адам. Другой на его месте использовал бы своё влияние адмирала, чтобы организовать такой перевод, но это было бы воспринято как фаворитизм, и Адам отказался бы именно по этой причине.
Тиак сказал: «Проходите курсы, мистер Келлетт, и соберите морпехов на корме».
Казалось, он никогда не повышал голоса, но они узнавали своего капитана и стремились соответствовать его стандартам, даже если не понимали, почему он так себя загоняет.
Эллдэй вернулся на корму, но старался держаться на расстоянии. Возможно, думая о ребёнке, который станет ещё взрослее, когда наконец вернётся домой.
Болито прикусил губу. Июнь. Его дочери Элизабет в этом месяце исполнилось бы двенадцать лет.
Я ее не знаю.
Снова раздались команды, и корабль начал уверенно двигаться к берегу и сверкающим просторам якорной стоянки. Артиллерист находился на палубе, разговаривая с Гейджем, четвёртым лейтенантом, следя за тем, чтобы каждое орудие выстрелило точно в назначенное время, когда начнутся салюты. Несколько человек посмотрели в сторону квартердека, где адмирал и его помощник стояли бок о бок, по-видимому, вне досягаемости сомнений и обычных забот.
Болито улыбнулся про себя, и Эвери, увидев эту улыбку, нашел в ней утешение, сам не зная почему.
Неподалеку стоял на якоре испанский фрегат, некоторые из его команды собрались на палубе, чтобы приспустить флаг в знак уважения, когда по траверзу двигалось судно с флагом адмирала.
Болито пытался смириться с этим. Они больше не были врагами. Он вспомнил слова Кэтрин, сказанные при их первой встрече. Казалось, она только что произнесла их вслух. Мужчины созданы для войны, и ты не исключение. Но это было не напоминание. Это было предупреждение.
7. Никакого выбора вообще
Адам Болито стоял у входа в большую каюту «Валькирии» и молча наблюдал, как контр-адмирал Валентайн Кин направился к кормовым окнам, его волосы едва не касались потолочных балок. Невозможно было понять, о чём он думал, но Адам чувствовал, что больше не считает этот корабль своим флагманом.
«Валькирия» бросила якорь в Галифаксе ранним утром, и капитан Генри Дейтон, почти не сказав ни слова, сошел на берег, чтобы доложить Кину. Переход был непростым, как до Бермудских островов, так и по возвращении. Дейтон без устали расспрашивал Адама практически обо всем, от районов патрулирования до опознавательных сигналов; Адам этого и ожидал после неудачного начала. Дейтон почти не разговаривал ни с кем из офицеров и ограничивался этой каютой. Кин, где тот обедал и писал бесконечные отчеты, для кого именно, оставалось неясным.