Он поплелся к входному порту, внешне не обращая внимания на вызовы и церемонию своего отплытия.
Адам обнаружил, что простота и честность слов Боррадейла тронули его больше, чем он мог себе представить. Возможно, после намёков и многозначительных замечаний Дейтона это было именно то, что ему больше всего было нужно. Он посмотрел на якорную стоянку. Четыре фрегата и бриг. По крайней мере, они снова будут чем-то заняты, вместо того чтобы сторожить беспомощные транспорты.
Он видел, как морские пехотинцы высыпали и спешили вниз, в свои столовые, в казармы, как они упорно их называли. Вашингтон, значит. Но эта перспектива его не радовала. Неужели и это тоже исчезло навсегда?
Каким бы ни был исход, вина ляжет на командира. Разница будет очень мала: успех или полная катастрофа. Затем он подумал о дяде. Об этом прекрасном, заботливом моряке. Благодаря ему он казался ближе. Он улыбнулся. И это было то, что ему было нужно.
Адам Болито, расслабившись, стоял у палубного ограждения и смотрел вдоль всей своей команды, за туго натянутым такелажем и кливерными парусами, на пустынное море впереди. Теперь оно было наклонено и совершенно неподвижно, словно «Валькирия» скользила по отлогому берегу тёмно-синей, обжигающей глаза воды.
Под трапом левого борта ритуал наказания подходил к концу; Адам научился принимать его без колебаний. Прошло три недели с тех пор, как новообразованная эскадра покинула Галифакс, и для наблюдателей на мачтах остальные фрегаты всё ещё были видны, готовые подойти и осмотреть любое подозрительное судно или отреагировать на сигналы коммодора.
Три недели учений, и ещё больше учений, влажные от невыносимой жары кают-компании, и накал страстей. Это было обычным делом для корабля такого размера, как «Валькирия».
Он взглянул вниз, когда помощник боцмана остановился и провел пальцами по плети, чтобы разделить каждый из ее девяти хвостов, затем барабан снова загремел, и плетка с треском опустилась на обнаженную спину.
Бидмид, главный оружейник, проскандировал: «Тридцать шесть, сэр».
По команде корабля, которую перевели на корму, чтобы увидеть казнь, раздался подобный вздох. Спина жертвы превратилась в груду разорванной и кровоточащей плоти. Но когда его запястья освободили от перевернутой решётки, он отступил и встал без посторонней помощи, и только его вздымающаяся грудь выдавала перенесённую боль.
Это было суровое наказание, но Спервэй был одним из суровых парней на корабле, смутьяном, которого много раз пороли, но он хвастался и доказал, что может выдержать это безропотно.
Адам ненавидел этот ритуал по многим причинам. На таком корабле всегда случались несчастные случаи, падения, порезы и ушибы, ведь матросы, порой неопытные, были вынуждены работать наверху в кромешной тьме, когда нужно было укоротить трубу или поставить парус. Для таких опытных матросов, как Спервей, освобождение от работы из-за порки было пустой тратой времени. И это не остановило бы других, подобных ему. Но дисциплина была жизненно важна, и Спервей ударил младшего офицера, который обругал его за симуляцию.
За своей спиной он ощущал шеренгу морских пехотинцев на корме — последнюю инстанцию капитана, если все остальное не сработает.
Он увидел Минчина, хирурга, который смотрел на него снизу вверх, его лицо было красным, как сырое мясо.
Отведите его вниз. И не будьте с ним слишком мягки.
Минчин прищурился на солнце и ухмыльнулся. «Ему бы лучше в армии, сэр. Его бы повесили!» Он пошёл прочь, словно отгородившись от всех остальных.
Дайер коснулся шляпы. «Разрешите выложить руки, сэр?»
«Да», — Адам посмотрел поверх плеча лейтенанта на небольшую курьерскую шхуну, которая встретилась с ними вскоре после рассвета, чтобы передать сумку с донесениями для коммодора.
Он смотрел, как паруса шхуны медленно вращаются, исчезая в дымке, словно розовые ракушки. Свободна, подумал он, её командир может двигаться по своему желанию, выискивая место следующей встречи.
Он посмотрел на трап. Решётка исчезла, и двое матросов смывали остатки крови.
Он сказал: «Поговорите с мистером мичманом Финмором. Он надеется вскоре получить звание лейтенанта. Ему следовало предотвратить неприятности со Спервеем».
Дайер сказал: «Он очень молод, сэр».
Адам повернулся к нему. «Он был там. Он был главным. Скажи ему!»
Он обернулся, когда его слуга Джон Уитмарш поспешил с кормы.