— И как вы пользовались все это время своей вновь обретенной независимостью? — говоря это, он отстегнул свои кожаные перчатки для верховой езды, с неудовольствием рассмотрел указательный палец одной из них, выдернул из него несколько разлохматившихся нитей.
Стало быть, он решил начать с политических вопросов. Заинтригованная, я поддержала этот разговор:
— Я уничтожала все следы правления в Аквитании Людовика.
— Не сомневаюсь, это доставило вам немалое удовольствие.
— Величайшее. Будучи супругой Людовика, я была принуждена делать то, что было угодно ему — или аббату Сюжеру, — а сама я права голоса в принятии их решений почти что не имела. — Я улыбнулась, но не забыла и о необходимом предостережении: — Теперь же власть здесь снова принадлежит мне. Я суверенная властительница.
— Я об этом буду помнить. — Он оторвал взгляд от своей перчатки. — Как вы думаете, меня здесь сразу признают?
— Нет. Вам придется завоевать их признание. — Ну, преуспеет он в этом или нет, дни моей единоличной власти были сочтены — это я в глубине души уже знала. — А что ваши бароны? Одобрят ли они такой брак? Станут ли выказывать мне свое уважение?
— Богом клянусь, станут! Не то им придется испытать на себе, сколь остер мой меч. — Он откинулся на спинку кресла, наслаждаясь отдыхом. — Да и с чего бы им быть недовольными? Посмотрите только, какие богатства вы мне приносите! Конечно, кое-кто станет поговаривать о вашей репутации, но большинство почтет за благо не перечить мне.
Я рассмеялась. Анри — по крайней мере, сегодня — был совершенно бесхитростен.
— Расскажите мне об Англии.
— Она созрела, пора ее сорвать, — только и сказал он, ни словом не обмолвившись ни о тех силах, которые призывали его к отвоеванию законного наследия, ни об опасностях своего предприятия. — В этом я не потерплю никакого противодействия, вы же знаете. Стефан хочет прямо сейчас короновать своего сына Евстахия королем Англии, дабы обеспечить престолонаследие. — Анри хрипло рассмеялся. — Но на это требуется дозволение папы, а Его святейшество, человек разумный, не спешит давать таковое.
Рассказывая, он снова взял перчатку. Потом кивком подозвал ближайшую к нему фрейлину, Флорину, которая пыталась (не слишком успешно) одновременно продолжать вышивку и прислушиваться к нашей беседе.
— Да, мой господин?
— Будьте любезны подать мне иголку и нитку.
Взволнованная Флорина передала ему иголку и нитку, которые уже были у нее в руках. Анри придирчиво разглядывал их.
— Думаю, не нужно заштопывать эту дырку зеленым. Тем более шелком…
— Простите, мой господин…
Анри взял предложенную ему нитку охряного цвета и стал штопать дыру по шву на пальце — с неподражаемой уверенностью и немалым искусством. Мои дамы пришли в ужас. Я развеселилась. Агнесса принесла гостю чашу пива и блюдо с сыром и тонкими пресными лепешками; стоя теперь рядом с ним, она не смогла удержаться от едкой реплики:
— У нас есть для таких поручений слуги, мой господин. А может помочь и любая дама моей госпожи.
— Но я-то могу сделать это сам ничуть не хуже, — ответил ей Анри, не переставая орудовать иголкой и зашивая разошедшийся шов. — Так вот, я и говорю: в Англии…
Тут до него наконец дошел смысл царившего вокруг молчания, и он поднял голову. Зубы его блеснули в недовольной ухмылке.
— Так вы меня порицаете? — Анри взглянул на меня. — Это сказывается кровь Эрлевы. Поскольку отец ее был превосходный кожевенник, то и она много чего умела делать хорошо. Я эти таланты унаследовал. И вовсе их не стыжусь.
Агнесса искоса посмотрела на него.
— Ну, зачем же поджимать губы, мадам? В жилах герцогини Аквитанской течет та же самая кровь. Эрлева была женщина основательная, возражений против этого я и слушать не стану. — Он закончил штопать, откусил нитку острыми зубами и вернул иглу владелице. — Ну вот — как новенькая. — Анри сделал добрый глоток пива, но от еды отмахнулся. — Поем позднее. Мне сейчас нужно… — Он вдруг присмотрелся ко мне. — А я вижу, вы надели мой подарок, госпожа.
Я дотронулась рукой до шеи. Конечно, он имел в виду ожерелье Мелюзины. Опалы вообще-то выглядят зловеще, но сейчас, в свете утренней зари, они мягко светились.
— Я никогда его не снимаю.
Кажется, я невольно усмехнулась: об ожерелье я вспомнила в последнюю очередь, после вуали и кружев, но зачем Анри знать об этом?