А что же мой благородный и могущественный король Франции, такой честолюбивый, опьяненный своей гордостью и предчувствием скорой победы? Людовик не предпринял даже символической попытки штурма, сразу же повернул обратно и, не спустив с тетивы ни единой стрелы, попятился в Пуатье. Вслед ему граф Альфонсо показывал нос, стоя на стенах замка, жители Тулузы осыпали громкими насмешками отступающего неприятеля, а воины делали выразительные непристойные жесты.
Альфонсо даже не мог поверить в то, что ему так повезло.
Я пришла в отчаяние.
Людовик вымаливал у Бога прощение за неведомый грех, из-за которого он упустил победу.
Я потерпела унизительное поражение, с какой стороны ни посмотри.
Людовику я ничего подобного не высказывала, хотя мне поначалу хотелось укорить его. Кто же другой был повинен в том, что подготовка к походу велась из рук вон плохо? К тому же он проявил откровенную трусость, даже не попытавшись продемонстрировать силу.
— Мне не удалось взять Тулузу, — только и сказал он мне.
Горечь крушения всех планов окутала его мрачной тучей. Почти все время он проводил не у меня, а в часовне Пуатье.
Проехав безрадостно по моим владениям, мы возвратились в Париж, где нас уже ожидали укоры аббата Сюжера и вдовствующей королевы. Сюжер сдался при одном взгляде на скорбную физиономию Людовика. Он лишь окинул нас обоих суровым взглядом, словно провинившихся малышей, затем со вздохом взял Людовика под руку — по-отечески, без поклонов. Полагаю, он не увидел смысла в том, чтобы метать гром и молнию, когда после прискорбного события прошло уже столько времени.
Аделаида же найдет, что сказать, уж она-то не смолчит. Ничто не принудит ее к сдержанности, раз в этом случае она оказалась права. Я укрепила дух свой. Однако ее покои оказались пусты, а к Людовику еще в наше отсутствие прибыл гонец. Аделаида удалилась в отведенные ей как вдове короля владения в Компьене, а там положила глаз — на удивление скоро! — на некоего малоизвестного сеньора из рода де Монморанси, до сих пор не женатого. Аделаида выразила свое желание сочетаться браком с этим сеньором и не возвращаться более ко двору. Не повезло сеньору! Людовика же все это мало заинтересовало. А меня просто поразило, что вдовствующая королева может вот так согласиться на прозябание в относительной безвестности. Впрочем, это было, вероятно, в ее характере — вести хозяйство в отдаленном замке, где она сможет посвящать все время Богу и вышиванию. Безвестность вполне ее устраивала.
Меня безвестность устроить не могла.
Итак, мы возвратились в Париж; репутация Людовика была сильно подмочена, неодобрение аббата Сюжера тяжким грузом легло на его душу, а мне — вот уж поистине странно! — даже не хватало Аделаиды.
Ладно, зато в моей утробе росло дитя. То было мое единственное утешение.
Отъезд Аделаиды не остался без последствий. Оказавшись вновь в своих покоях, я велела дамам заняться распаковкой дорожных сундуков — обычно о таких простых делах беспокоилась Аэлита, но она выразила желание задержаться в Пуату.
Кто-то чуть слышно поскребся в дверь. Я обернулась и увидала закутанную во все черное женщину — судя по одеянию служанку, — которая напряженно смотрела на меня.
— Да?
— Вы не узнаете меня, госпожа?
— А разве я вас знаю?
Я была не в духе, мне очень не хватало общества веселой Аэлиты. Приступы дурноты к этому времени поутихли, но долгое путешествие в раскачивающихся туда-сюда носилках до крайности меня утомило. Людовик на всем протяжении пути ничем не мог меня утешить.
— Я Агнесса, — ответила женщина со спокойной уверенностью, удивительной для ее скромного положения. — Была камеристкой королевы Аделаиды.
Теперь я вспомнила неизменную тень Аделаиды, молчаливую и незаметную, постоянно что-то приносившую и подававшую своей госпоже. Была она невысокого роста, худощавая, тонкая в кости, волосы скрыты под скромным платком, фигура закутана в одеяние из темной шерсти. Такая женщина, подумалось мне, жизнь проживет, так и оставшись никем не замеченной. Только непонятно, с чего это она решила обратиться ко мне.
— Отчего же вы не отправились с королевой Аделаидой в Компьень, служить ей на новом месте?
— Мне не хочется уезжать отсюда, госпожа. Нет желания пропадать в сельской глуши.