— Людовик… — Молчание. — Людовик!
Он отвлекся мыслями от чего-то невероятно далекого и посмотрел на меня.
— Вы теперь лучше себя чувствуете?
— Я чувствую свою вину.
Голос его, грубый, хриплый, звучал совершенно чужим. Я хотела было подтолкнуть его к рассказу о походе в целом, но теперь решила, что пора выдернуть клинок из раны. Ему будет невероятно больно, зато яд выйдет быстрее.
— За Витри? — спросила я напрямик.
Он задрожал всем телом, судорожно сжал мою руку в своей, и ногти впились в мое тело. Губы зашевелились, однако произнести готовое сорваться с них слово он был не в силах. Он отвернулся от меня, его била дрожь, а лицо стало пепельно-серым. Когда я смогла взглянуть в это лицо, по нему тихо катились слезы и капали на рубаху. И я ничем не смогу остановить эти слезы. Все, что в моей власти, — это уложить его в постель.
Поначалу он уснул глубоким сном, но вскоре его стали мучить кошмары. Людовик дернулся во сне, громко закричал, потом проснулся и зарыдал, зарывшись лицом в подушку.
— Расскажите мне, что не дает вам покоя. Тогда я смогу помочь вам.
Но он все молчал и молчал, заключенный в свой собственный маленький ад.
На рассвете вошла Агнесса, принесла на подносе пиво и хлеб. Людовик никак на это не отозвался, и мы вдвоем подняли его с ложа и одели. Когда он замотал головой, отказываясь от предложенного пива, я поднесла кружку к его губам и держала, пока он не начал пить. На этом мое терпение лопнуло.
— Заставьте его поговорить с вами, — посоветовала Агнесса.
В таком совете я, однако, не нуждалась. Не имела ни малейшего желания позволить Людовику и дальше пребывать в таком состоянии. Толкнула его в кресло, подтянула поближе низкий табурет — таким образом, он вынужден был смотреть прямо на меня.
— Людовик, поведайте мне о том, что произошло.
— Я… не могу!
— А я не уйду отсюда, пока вы не расскажете, имейте это в виду.
И он заговорил, слова полились с его застывших губ неудержимо, подобно вешней воде, что сносит любые препоны. Полагаю, меня Людовик даже не видел, он просто дал волю своим воспоминаниям.
— Это было в Витри. Мы штурмовали тамошний замок. Нам ответили градом стрел. Я приказал рассчитаться за это, и мы стали пускать горящие стрелы. Вскоре деревянная башня вся была охвачена огнем. Но они этого заслужили, ведь правда? Они должны были предложить перемирие…
По щекам его снова заструились слезы, но Людовик их не замечал. Облизнул пересохшие губы и продолжил:
— Мои воины… Я не сумел их удержать. Их охватила безудержная жажда крови. Они ураганом и пронеслись по улочкам, рубили, кололи и убивали всякого, кто попадался им под руку. — Людовик раскинул руки и вгляделся в ладони, будто эта сцена была на них нарисована. — Дул свежий ветер, деревянные домишки под соломенными крышами занялись вмиг. Я находился на холме, над городком, и все видел… Весь город превратился в море огня… И я не мог этому помешать. Они побежали. — Король смолк, ему не хватало воздуха.
— Дальше.
Я понимала, как больно ему будет рассказывать то, о чем еще предстоит поведать.
— Жители бросились в собор, укрылись там. Им казалось, что там их никто не тронет: понимаете, они были под Божьей защитой. Так и должно было случиться… Но их это не спасло. Со всех сторон их охватило пламя. Крыша собора обрушилась. Я это видел… и слышал. Они оказались там в ловушке, погибли все до единого. — Голос дрогнул, и Людовик перешел на шепот, наклонился ко мне: — Больше тысячи человек, так мне доложили.
Я снова подала ему пиво, но руки у него дрожали, как в лихорадке, он не мог удержать кружку. Опять я поднесла ее к губам Людовика, но он покачал головой и посмотрел мне в лицо. Глаза у него были безумными, сквозь слезы было видно, как в них плещется ужас пополам с угрызениями совести.
— Я слышал вопли умирающих, Элеонора. Обонял запах горящей плоти. Я ничего не смог поделать. Вся ответственность лежит на мне. За разрушение дома Божьего. За всех невинно убиенных женщин и детей. Разве это можно когда-нибудь замолить?
И он зарыдал, прикрыв лицо руками, сотрясаясь от резких хриплых рыданий, а я не могла его успокоить. Пока я просто постигала весь ужас того, что было сделано именем Людовика и моим. Это мерзость, которую извинить нельзя ничем. Мне тоже захотелось поплакать, пожалеть погибших, но я заставила себя вернуться мыслями к своему рыдающему мужу.