— Граф Анжуйский, Ваше величество. И благородный господин Анри Плантагенет.
Я за лихорадочными сборами в крестовый поход позабыла, что об этом визите у нас была договоренность — вот анжуйцы. И явились ко двору в поисках невесты. По какой-то непостижимой причине у меня возникло чувство, словно холодная рука охватывает мое горло.
— Приветствую вас, господин мой граф. — Я изобразила учтивую улыбку, приняв решение: мои приветствия должны литься прохладно, словно талая вода по льду. — Добро пожаловать, мы вам рады.
Красивый как всегда, Жоффруа Анжуйский переступил порог моей светлицы; сдержанный, вполне владеющий собой, прикрывающий безукоризненными манерами свою резкую властность — в точности такой, каким я его помнила. Но было в нем и что-то еще… Внутри у меня все сжалось от неясного предчувствия. Открытое лицо графа дышало искренностью, но, кажется, он избегал встречаться со мной глазами. А потом вдруг посмотрел прямо на меня и улыбнулся, но и этим не рассеял у меня ощущения, что здесь что-то не так. Я вспомнила, что он великий мастер притворяться.
Конечно, мы по-прежнему притягивали друг друга. В глазах анжуйца светилось восхищение. У меня же, несмотря на все тревоги, щеки пылали огнем. Моя страсть к нему ничуть не угасла. Как смогу я вынести то, что он будет жить в одном дворце со мной, но останется таким недосягаемым? Я ведь была не вольной пташкой в своем Пуату, я была в Париже. Одно дело — забавляться в постели в Пуату, и совсем другое — повторять это здесь, под носом у Людовика и аббата Сюжера. Здесь невозможны тайные встречи, любовный шепот, нежные ласки.
Да я, наверное, и не хотела такой близости между нами здесь. Что было в Пуату — то прошло. Впредь подобной неосторожности я не допущу.
Жоффруа взял мою руку, поднес к губам с церемонным поклоном, слегка коснулся ими пальцев — все как положено, с точно выверенной степенью почтительности. Ах, как он был умен — превосходный актер; со стороны можно было подумать, что в прежнее время мы занимались только делами, вели степенные беседы, какие лишь и могут быть между сенешалем и его сюзереном.
— Ваше величество, простите, что вторгся к вам вот так.
Говорил он совершенно непринужденно. Однако и я ему в этом не уступлю. Слова привета звучали учтиво, но совершенно официально.
— Вы мне не помешали ни в малейшей степени. — Я сделала знак дворецкому подать вина, а сама повернулась к младшему Плантагенету: — Анри, ты вырос с тех пор, как я видела тебя в Пуатье. Сколько же времени прошло? Кажется, месяцев шесть.
— Приветствую вас, Ваше величество.
Его поклон не уступал в куртуазности поклону отца. Да, он и вправду вырос. Не только стал выше, не только шире в плечах, но за эти несколько месяцев и все движения его стали плавными, а в манерах появилась спокойная уверенность. Губы не улыбались, однако в глазах вспыхивали озорные искорки, и это настораживало меня не меньше, чем напускная безмятежность графа.
— Я же говорил, что мы еще встретимся, госпожа.
— Говорил. Вот мы и встретились. Полагаю, твой кречет в добром здравии?
— Да, Ваше величество. — Улыбка прорвалась сквозь всю его важность. — Он охотится лучше, чем отцовский орел.
Я засмеялась. Он оставался еще совсем мальчишкой, помешанным на охоте. Я отпустила своих дам, жестом пригласила гостей садиться и села сама, красиво уложив юбки. Но внутренне была предельно собрана, постоянно настороже.
— Мы собираемся отправиться в Святую Землю, — объяснила я, обводя рукой комнату, в которой царил беспорядок. Сама же тем временем напряженно думала. — Мы с Людовиком принесли обет крестоносцев.
— Так мне и говорили, Ваше величество. — Жоффруа поднес к губам кубок и взглянул на меня. — Вы заслуживаете всяческих похвал. Это дело высокое и благородное. А уж для вас сопровождать супруга в столь опасном предприятии… Поистине это выше всяких похвал.
— Это справедливо.
Мне показалось, что он посмеивается надо мной, и я, пресекая подобную дерзость, выбрала цель для своей стрелы. Никому не позволено смеяться над герцогиней Аквитанской.
— А вы не испытываете желания присоединиться к нам, господин мой граф? Во искупление своих грехов?
— Богом клянусь, нет! Если меня не будет в моих владениях больше недели, непременно появится какой-нибудь отчаянный головорез и попытается захватить там власть. У меня нет ни малейшего желания вернуться из похода и обнаружить, что я стал нищим без клочка земли.