— Печется о вас, опекает, — продолжала наставлять художника профессорша. — Знал бы он, в чем истинная причина вашей меланхолии!
— Вы жестоки со мной, — ответил молодой человек поникшим голосом.
— Нет, это вы несправедливы ко мне! — возразила она. — Я принесла вам то, что вы просили.
Послышался интригующий и нежный шорох бумаги, и художник тихо и счастливо ахнул:
— Вы сделали это специально по моей просьбе? Эмилия Львовна, поверьте, там, вдали от вас, ваше лицо будет моим единственным утешением и единственным другом!
— Надеюсь, — непререкаемо сказала жена профессора, — мое лицо послужит более высоким целям. Если фотопортрета недостаточно, я готова позировать вам лично. Приходите сегодня к ужину…
— Вы хотите, чтобы я написал ваш портрет? — неуверенно вымолвил Врубель.
— Я хочу, — с непонятной торжественностью объявила дама, — чтобы вы создали тот жизненный шедевр, которого ждет от вас мой муж. И еще более этого я хочу, чтобы вы вновь обрели истинную веру. Вспомните о том, что я намного старше вас, — увещевающе заговорила она, — что я мать и жена вашего наставника и покровителя.
— Но позвольте, — задохнулся он. — Не хотите же вы, чтобы я написал с вас Богоматерь?
«Именно этого она и хочет!» — презрительно подумала Маша.
«…в образе Пресвятой Богородицы художник изобразил жену профессора Прахова Эмилию, в которую был безнадежно влюблен».
«Получается, Катин портрет сам Врубель нарисовал?»
И несостоявшаяся натурщица господина Врубеля ощутила вдруг щемящий укус ревности:
«Да при чем тут вообще Катя? А я? Вдруг он сейчас ей откажет? Вот возьмет и откажет!»
— Но это немыслимо. Вы… — Маша услышала в его голосе неподдельный страх.
— Светская дама! — обиженно взвилась «Катя» или «не Катя». — Которую друзья моего супруга — не отрицайте, я знаю это! — считают излишне взбалмошной, неуравновешенной и капризной! И боюсь, вы полюбили меня только потому, что сочли слишком доступной. Ведь так?
— Нет, нет… — несчастно застонал он.
— Но я не такая! — в аффектации выкрикнула она — И я мечтаю, чтобы то чувство, которое, как вы не перестаете утверждать, вы испытываете ко мне, приобрело для вас иной, более высокий смысл. Посудите, на что я рискую пойти ради вас? Стань я вашей возлюбленной тайно, я бы рисковала многим меньше! Это же публичный скандал! Сколько сплетен и пересудов в свете вызовет подобный портрет! Но ради вас, — с вызовом отчеканила она, — я готова пойти на это. Ибо верю, что этот благословенный труд излечит вашу несчастную страсть и направит ее в иное русло. Заставит вас взглянуть на меня иными, чистыми глазами. И увидеть свет там, где вы видите сейчас лишь тьму и отчаяние неразделенной любви.
«Да она психолог! — подумала Маша, невольно проникаясь уважением к велеречивой супруге профессора. — И не Катя! Катя бы так никогда не сказала!» Насколько могла помнить студентка исторического, Мария с лицом Эмилии Львовны и впрямь вызвала массу сомнительных слухов, заставивших профессора усомниться в верности своей профессорши. Кажется, впоследствии они даже разошлись…
«Ну и незачем ей так страдать! — сказал вдруг кто-то. И Маша нервически дернула головой, поскольку этот запинающийся голос внутри нее был ее собственным, незнакомым и вредным голосом. — Пусть напишет меня, и все будет о’кей!»
— Вы слышите меня, Михаил Саныч?
Однако ответом красноречивой жертве собственного благородства было лишь тяжелое и натужное молчание. И не удержавшись, Маша слегка подвинула двери и заглянула в щелку.
Дама, стоявшая к ней затянутой в корсет спиной, под которой вздымался тот самый соблазнительно-шелковый турнюр, была ни капли не похожа на Катю — намного полнее и ниже ростом, со светлыми соломенными волосами.
Ее голова в очаровательной шляпке была гордо выпрямлена, в то время как лик грешника, «возжелавшего жены ближнего своего», стоявшего перед своей наставницей на истинный путь, был опущенным и растерзанным.
Он колебался столь явственно и мучительно, что, казалось, его белокурое лицо, со страдальческими губами, тонким, гордым и трагическим носом, обезумевшими глазами под светлыми дугами бровей, распалось на множество фрагментов, страстно борющихся между собой. Его лицо стало похожим на его будущие картины, написанные яростными, мозаичными мазками. И Маша вдруг поняла: Врубель не хочет отказываться от нее! И внутри стало тепло, лестно и страшно.
Маше хотелось стать Марией!