— Я попросила только показать мне картину. И все! — пристыженно объяснила Маша.
Ей снова стало его жалко — так жалко, что она невольно закусила губу: «Бедный, бедный!» Он затравленно и непонимающе взглянул на нее и в каком-то иступленном отчаянии сорвал занавесь с полотна, и тут же выяснилось, что шантаж не стоил свеч — даже с искусствоведческой точки зрения. Ибо с холста на нее взглянуло грубое, написанное одною серою масляного краскою, отталкивающее, большеротое и толстоносое лицо, в котором без труда угадывался еще не оформившийся, неумелый, но уже родившийся из тьмы образ знаменитого врубелевского «Демона».
Но то, что первого, уничтоженного впоследствии, «Демона» Врубель написал здесь, в Киеве, Маша знала и без того.
— Похож, — зашибленно сказала она.
— Похож?! — припадочно затрясся художник. — Разве так уж похож? О-о! Нет!
— О чем вы?
Маша хотела сказать лишь, что он вполне похож на того, висевшего в Третьяковке, — в синих штанах, с мясистым носом, смуглым и гранитным ртом и слезой на щеке. Только этот был злой и острый, с черными, как волчьи ягоды, глазами без дна…
Но Мишин крик неожиданно обнажил иное затаенное чувство: этот первый «Демон» действительно был похож на кого-то из знакомых, недавних, возможно, даже близких.
Она нахмурилась, пытаясь вспомнить. Но он затеребил ее.
— Объяснитесь немедленно! Кто вы такая? Почему спрашиваете все это? Вас прислал Киевицкий? Чего он добивается? Зачем мучает меня? — застонал Врубель. — Между нами с Эмилией ничего не было. Никогда. Вы сами слышали. Из нашего разговора вполне ясно…
Его лихорадило от страха, лоб стал страдальческим и мокрым. Художник закатил глаза, с силой дернул ворот бархатного камзола и, часто, прерывисто дыша, стал бездумно расстегивать рубаху. И Маша увидела, что его белесая грудь исчерчена сознательными и длинными, глубокими ножевыми порезами.
— Михал Саныч! — застонала несчастная шантажистка ему в тон. — Я без злого умысла! Я не знаю никакого Киевицкого! Меня прислал Владимир Федорович. Я хотела сказать, что он похож… Он похож на «Демона» Лермонтова! — нашлась она, но сразу поняла, что находка эта была не из лучших.
— Как вы поняли, что это Демон? — одержимо прошептал Врубель, кажется, испуганный больше прежнего.
Маша сцепила губы, пытаясь понять, что она может и может ли вообще ответить на этот вопрос. И не придумала ничего.
— Я читала недавно поэму господина Лермонтова. И мне показалось… Простите! Просто интересно было узнать, чего так испугалась эта дама, — повторила она, извиняясь. — Я пойду, пожалуй… И не беспокойтесь, Христа ради, я никому ничего не скажу! — утешительно добавила она, понимая, что из-за ее тщедушной угрозы он, возможно, будет мучиться еще много месяцев и дней, боясь, что поставил под угрозу честь замужней женщины. — Я это так сказала, от обиды… Не гневайтесь на меня.
— Так вы… Вы не знакомы с Киевицким? — вошел в разум он.
Маша отрицательно замотала головой и попятилась к двери — в свой XXI век, зачем-то накидывая на волосы шаль из нитяных кружев, совершенно ненужную за пределами XIX.
— Постойте, — остановил он ее. — Умоляю, Надежда Владимировна! Я хочу понять! Вы своеобразный человек. На секунду мне померещилось, что именно в вас мое спасение. Я так явственно, так четко это осознал… И вот сейчас вы снова так странно на меня посмотрели, именно тем самым взглядом, словно вы знаете обо мне все и сострадаете моим мукам, которых я и сам еще, может быть, не знаю. Такой взгляд и должен был быть у Спасительницы. Давно ли вы овдовели? — спросил он с неожиданно жгучим интересом.
— Давно, — неопределенно махнула она рукой, виновато опуская «тот самый взгляд» в пол. — Мне пора домой. Простите.
— А кто ваши родители? Где вы живете? — Маша почувствовала, что он загоняет ее в угол.
— Я сирота. Из мещан. Но я порядочная женщина! — выпалила она разом все известные ей штампы.
— Зря вы отказались от денег, — потеплел он.
— Я не могу принять плату, не заработанную честным трудом, — с пафосом вспомнила Маша штамп № 4.
— Быть может, вы хотите…
«…есть», — угадала она непрозвучавшее слово по тому, как он заметно сконфузился, очевидно, испугавшись унизить ее этим вопросом, и взволнованно выправился:
— Быть может, вы позволите мне пригласить вас? Без всяких двусмысленностей. Поговорить о Лермонтове… Вы были когда-нибудь у Семадени, на Крещатике?
— Нет, — честно призналась она. — И думаю, что никогда не буду.