— Мне не нужен Мир. Мне нужны вы! Сейчас!
Маша отшатнулась на спинку стула, вырывая у Врубеля свои испуганные руки.
Мир! Она совершенно забыла о нем!
Но и вспомнив, не испытала ничего, кроме ощущения его совершеннейшей ненужности. Вдруг бесстрастно и равнодушно осознав, что никогда не любила Мира Красавицкого и ее любовь к нему была такой же надуманной, невзаправдашной и замкнутой на себе, как и ее предыдущие детские влюбленности в литературных персонажей и киногероев. И когда Мир, живой и неподдельный, прикасался к ней, ей хотелось только одного — отстраниться и бежать прочь! А сейчас она отстраняется, оттого что до исступления мечтает остаться!
— Я прошу вашей руки!
— ЧТО?
Маша судорожно схватила ртом воздух.
«Карамболь!» — победительно крикнул кто-то в бильярдной комнате…
— Я отложу поездку в Венецию.
— О!
— Скажите «да»!
Да!
Она выйдет за него замуж! Она обвенчается с ним в церкви Николы Доброго на Подоле, как Булгаков и Тася Лаппа. Они купят себе обручальные кольца с руки святой Варвары, как Надежда и Осип Мандельштам. Она будет беречь его, и заботиться о нем, и неустанно повторять, что он талантлив, гениален, что его слава неотвратима. Он не сойдет с ума! Они поселятся на Андреевском и…
«Ты изменишь историю!»
— Нет! — выпалила Маша из последних сил.
И побежала к выходу.
— Это непозволительно! Здесь приличное заведение, господа! — взорвался, наконец, искряхтевшийся обладатель пенсне и «Болгатура».
Маша слышала, как Миша вскочил с места, намереваясь догнать ее. Знала, что он за спиной, всего в двух шагах, и что сейчас, вытянув руку, он коснется ее плеча, чтобы удержать, и, как только это случится, она остановится и останется с ним! Здесь. Навсегда. Без сожаления, отказавшись от двадцать первого века своей жизни. Потому что именно тут ее дом. И именно с ним. Она спасет его!
«Ну же!»
Ее правое плечо заныло в ожидании его ладони…
Но ладони не было. И она остановилась и обернулась.
Михаил Врубель застыл, вцепившись в спинку стула и невменяемо глядя в окно, за стеклом которого в высоком, черном, припорошенном снегом стройном цилиндре стоял, поигрывая нервною тростью, импозантный брюнет с голубоглазым кольцом на безымянном пальце.
Тот самый. Но столь же мало похожий на того, доброжелательного, солнечного и беспечного парня в бело-джинсовом костюме, сколь и на другого, большеротого, широконосого…
И все же она сразу поняла, отчего экспрессивная Эмилия Львовна так мгновенно узнала и испугалась его — злого и острого, с черными, как волчьи ягоды, глазами без дна.
«Демон!» — взорвалось в голове.
Маша рванула на себя дверь.
И закрутилась волчком, с шипящим, рвущимся криком.
Не было больше двухэтажного здания Городской Думы! И трехэтажного, достроенного позже! И шпиля с патроном Киева Архангелом Михаилом, поражающим мечом дьявольского змея! И 15-го дома кондитерской Бернарда Андреевича Семадени, изобретателя мятных леденцов «Кэтти-Бос»! И татаро-монгольского брюнета в заснеженном цилиндре — не было тоже!
А на его месте стояли две облизывающие растекающееся мороженое девицы, в одинаковых яростно-цветастых коротких платьях и толстых бусах.
— Смотри, смотри! — кинула одна, указывая подруге на женщину в театральном костюме.
— Ну и че? — недовольно отрезала вторая, уже заляпанная, пытающаяся безуспешно стереть со своего лифа сладкие капли.
Маша истерично выбросила вперед умоляющие ладони, словно надеялась, что сейчас это время растворится под ее руками и тот мир впустит ее обратно.
Но ничего подобного не произошло.
— Больная какая-то, идем, — потащила заляпанная свою пару. Другие гранильщики также косились в ее адрес. Любопытно, но без особого удивления: мало ли? И лишь Институт Благородных Девиц грустно подмигнул Маше с горы: «Я тебя понимаю…»
— О, нет!!!
Ковалева с ненавистью оттолкнула глазами коринфскую колонну с позолоченной «Украиной» в национальном костюме, стеклянные «парники» подземных магазинов, железный мост в никуда, переброшенный через Институтскую-Девичью улицу, и взвыла от нахлынувшей злости.
«Идиотка, какая же я идиотка! Нужно было остановиться раньше! Обернуться, сказать ему! — плакали Машин живот, Машина грудь, ноги и левая рука, в то время как правая лихорадочно полезла в карман, пытаясь нащупать там драгоценный ключ. — Нужно вернуться, нужно начать все с начала!»
«Ты помнишь, Крещатик, все мои беды и потери…» — скучливо пел уличный певец в центре пешеходной площади, мучая немолодую гитару.