— И правильно сделали, очень удачно! Александра Владимировна детей на прогулку во Владимирский парк повела. А я уж здоров почти, доктор мне и вино для выздоравливающих рекомендует…
— «Сен-Рафаэль», из аптеки Марцинчика? Точно для вас выдумали, Рафаэль вы наш! — поощрительно пошутил профессор. — Наша Сикстинская капелла ждет вас не дождется. Собор наш будет первым в Киеве, помянете мое слово.
— Пожалуйте сюда, Адриан Викторович…
«Хоть бы это было сюда, ну пожалуйста!» — взмолилась Даша.
Про XIX век она знала мало и смутно, но одно ей было известно наверняка — в то достопамятное время строили дома с такими толстыми стенами, что услышать из одной комнаты, что происходит в другой, было совершенно невозможно!
Ее страстная просьба снова была услышана: переговариваясь, Адриан Викторович и Виктор Михайлович устремились в ее направлении.
— Ну до чего хороши! — голос профессора оказался вдруг опасно близко, по другую сторону картины. — Загляденье! Вы один могли сделать подобную прелесть. Знаете, а я уже к ним привык. Почитай, десять лет, без малого, визиты вашим «Богатырям» наношу. А увезете, так скучать без них буду.
— Что вы! — добродушно усмехнулся Васнецов. — Младший мой, Миша, и жизни без них, верно, не помышляет. Сколько он себя помнит, «Богатыри» в доме стоят. Они для него и не картина, а нечто неотделимое, как обед, собор, сестра, мама, папа. А щель эту, — Чуб с ужасом увидела, как в ее узкую обитель просунулась большая и натруженная мужская рука с указующим пальцем, — дети так и зовут промеж собой — «за богатырями». И игры за ней устраивают… И сколько «Богатыри» еще здесь простоят, одному Богу ведомо, — вздохнул он.
— Забудьте всякие опасения насчет этого. Вы большое дело делаете! — энергичный голос профессора отдалился и зафиксировался на одном месте, видимо, определившись на стул. — От выставки ваших эскизов Владимирского в Третьяковской все, кажется, в восторге были. Чего ж вам еще? А что ваш друг Поленов считает работу в храме делом недостойным современного живописца, так то, простите за резкость, его беда.
«Это они про наш Владимирский собор, — дошло до Даши. — Как интересно!»
— То наша общая беда, — с чувством сказал густоголосый. — Вот вы, Адриан Викторович, трамваи ругаете, — нелогично перескакнул он. — А когда я в Киев по вашей милости приехал, у вас и конки-то не было! И фонари газовые на Крещатике горели. А сейчас повсюду электричество, трамваи, телефонная связь. Помните анекдот о крестьянине и велосипедисте? Я только-только у вас обосновался, его в «Киевлянине» пропечатали.
— Это о господине Эмиле Фалере, которого мужик на дороге за демона принял и дубинкою избил?
— Он в тот год свой первый рекорд поставил. Междугородний велосипедный пробег от Киева до Житомира. А ныне, читали в газетах, новый — от Киева до Парижа на велосипеде проехал!
— И что же с того? — не понял профессор.
— А то самое, милый мой Адриан Викторович, что кабы не вы, я бы из-за всего этого и руки на себя наложить мог!
«Вот те на! — удивилась Даша Чуб. — Он что, так поведен на велосипедах?»
— Из-за технического прогресса и рекорда господина Фалера? — недоверчиво изумился вместе с нею профессор Прахов.
— Да, уж я себя знаю! Осенью, непременно осенью, когда случается вечное мое ослабление энергии и воли, поглядел бы в окно да сказал: «За годы, что ты в Киеве пробыл, мир полностью перемениться успел, люди таких чудес удивительных навыдумывали, а ты, горемыка несчастный, не смог завершить всего одну картину! Можно ли верить в себя после этого?»
«Ах, вон оно что! — поняла его подслушивающая послушница, сама не раз грызшая себе локти оттого, что, будучи ее ровесницей, шмакодявка Бритни Спирс уже затмила Мадонну, которую всегда мечтала затмить сама Даша».
— Ну-ну, голубчик, — смущенно протянул гость, — что за мысли такие? Не вы ли мне говорили: «Какое мне дело, велик мой талант или мал, — отдавай все!» Мне очень тогда эта ваша мысль приглянулась. Я и другим ее в пример привожу. В ней смирение есть. Редкостное для людей искусства качество! Редчайшее! Все они гордынею мучаются и о величии грезят.
— И знаете, очень, очень тяжело делать ликвидацию своим грезам и иллюзиям, — серьезно сказал Васнецов. — Только вы не смущайтесь, что я немножко хандрю и хныкаю, — то дело прошлое, — легко и светло объяснил он. — И я затем только вам это говорю, чтобы вы знали, как я вам признателен…