Она порывисто подхватила и прижала к груди драгоценный Пуфик, храбро бросившийся на защиту своей хозяйки, и закопала нос в ее шерсть.
— Я же говол-рила, — нежно прокартавила ей в ухо та. — Втол-рая стихия — merd. Воздух неконтлолил-руем. Любовь становится ненол-рмилованной. Воздушно-капиллялный способ — прелесть только в замкнутых пл-ростланствах.
— А всех-то делов — ногти, голубиные яйца, травки, перец да земля, — пристыженно оправдалась Даша, глядя на сломанную фигуру Мирослава.
— Какая земля? Откуда? — отреагировала оглушенная Ковалева.
— Да тут, — сконфуженно пояснила Чуб, — в шкафу в банке лежала. Мне Пуфик показала. Там этой земли сто видов! С Байкового кладбища, с Лукьяновского, с Соломенского, из Чернобыля. И даже прах мужчины, умершего от неразделенной страсти, у нас, оказывается, тоже есть.
— А что еще? Еще что там было?! — перебила ее Маша, вдруг разом позабыв про присушенного Мира. — Там были иголки? Хвоя сосны была?!
— Была, — подумав, припомнила Чуб. — А что такое?
— Она его приворожила! — истошно заголосила студентка. — Она дала ему землю! В шутку. В мешочке. Она — ведьма!
Но Даша, идеальным женским локатором определившая большую букву в слове «Его» прекрасно поняла, кто «Она».
— Прахова? — отрицательно качнула Чуб головой. — Вовсе не обязательно… Я знаю трех девиц, которые парней попривораживали. Не так резко, как мы, конечно, но тоже продуктивно. Обычные девки. У нас же это вроде народной традиции. Все бабы — ведьмы, так или по-другому…
— Вы! Вы все! Все вы! — распахнул глаза Мирослав.
— Прости, Мирчик! Прости! — Даша просительно вытянула губы в трубочку поцелуя. — Ты же мне тоже больно сделал, но я тебя прощаю… Не помнишь, у нас в книге нет противоядия? — встревоженно воззвала Чуб к Маше. — Сил нет смотреть, как его колбасит! — жалостливо махнула она глазными яблоками в сторону Красавицкого, согнувшегося, словно скрученного мучительной резью в желудке.
— Вроде что-то такое было, — отозвалась Ковалева. — Отсушка из трав, собранных на Купалу.
— Да до Купалы он сам отсохнет! — обозлилась Чуб.
— А где наша книга? — озадачилась Ковалева.
— Книгу взяла тл-ретья, — тихо муркнула Пуфик.
— Как взяла? — громко брякнула Чуб. — Это у нее что, идея-фикс? Навязчивая идея книгу красть? Ей что, первого раза было мало?
— Может, почитать хотела… — предположила Маша.
— Да хоть бы она читала книги, которые тырит! Все это не шутки! Ведовство — не шутки, — замотала косами Даша. — Здесь все на грани жизни и смерти! Я представляю, что с ней на ринге будет. Катя и так не Белоснежка, а теперь точно прибьет кого-то. И предупредить нельзя. Она предупреждала, что телефон отключит. Да и номер не дала…
— На ринге?
— Да у нее сегодня поединок в частном клубе.
— Клуб «Церцея»? На Пушкинской, рядом с «Бергонье»?
— С кафе «Дом Бергонье»? — возбудилась Чуб.
— С бывшим театром «Бергонье».
— Нынешней русской драмой? Так это одно и то же. Вечно ты все усложняешь!
— Она ждала меня там! — ошалела от собственной безответственности Маша. — А я забыла! Я совсем забыла! Потом такое закрутилось…
— Да ты со своим Врубелем во-още с дуба свалилась! Бежим! Лучше предупредить ее, иначе… — Даша, не договорив, перебросила Изиду через плечо и, схватив свои кульки из «Сафо», помчалась переодеваться в ванную.
Маша удрученно посмотрела на притихшего Мира. И сделала ужасное открытие: в душе помещается лишь ограниченное количество чувств!
Страх в Кирилловских пещерах вытеснил остатки домашнего скандала. А унизившие ее Олежа и Полосатый мгновенно забылись, снесенные нахлынувшей встречей с Красавицким. Но из-за обилия теснивших друг друга бурных событий любовь Мирослава так и не успела пробраться в ее сердце. Ей просто не хватило места. И не только ей.
Она обязана была переживать за Мира, безжалостно вывороченного наизнанку Дашиной Присухой и сломленного существованием сумасшедшего брата; переживать за Митю, невиновного и обманутого, и за того, кого он убьет, если она обманывается его голубыми глазами; переживать за отца, убитого смертью друга и покалеченного обвалом; за Катю, пытавшуюся ее спасти и проброшенную ею, убежденную в Машином аресте; должна была бояться ареста, по-прежнему висевшего над ними дамокловым мечом, а еще больше — смерти, скорой, обещанной им «уже сегодня» и приближающейся с каждым «так» ее верной «Чайки».