Ковалева понуро дошла до Николаевского сквера, расчерченного некогда садовником Христиани, и без сил опустилась на скамью. Ее тело и поступки существовали отдельно от нее, в то время как разбухший и ватный ум отчужденно взирал на них откуда-то сбоку. Бесконечный густой и вязкий страх закостенел, превратившись в тяжелое, придавливающее к земле бессилие. Нужно было поймать такси, помчаться на помощь Даше… Но какую помощь она окажет ей, притащив раритетную и легендарную железяку, которую ни одна из них не в силах оторвать от земли? Маша не знала, кого ночноглазый считал своим не способным на ошибку Отцом, но точно знала: он таки ошибся!
Три князя! Три богатыря! И кто?
Кто?!
Уставшая от жизни красавица, безбашенная певица из клуба «О-е-ей!» и книжная девочка-слабачка, умудрившаяся позабыть азбучную былину: Змея победил Добрыня!
Маша грустно посмотрела на университет, в который не рискнула поступать когда-то, — выкрашенный в цвета орденской ленты Святого Владимира — красный с черными деталями.
«Ну и правильно не рискнула, — попыталась мазохистски добить себя она. — Такие, как ты, могут быть отличницами только в педе. А в универе Святого Владимира тебе бы живо объяснили, какой из тебя историк…»
Но укол самолюбию не удался — получился слабым и тупым. Ну забыла, и что с того? Странно, что за этот бесконечно длинный день она не забыла, как зовут ее саму… А вспомнила бы былину, все равно бы пришла сюда и воскресила автопортрет Васнецова, считавшего, что, в отличие от Богоматери, богатырей можно писать с кого попало!
Но возмутиться легкомысленным поступком Васнецова тоже не получилось. Не был Виктор Михайлович легкомысленным, и кем попало не был. И там, за красным углом стены Владимирского университета, напротив университетского ботанического сада, стоит и поныне расписанный им самый красивый в мире Владимирский собор. И каждый раз, заходя туда…
«О, нет!»
«Нет!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!»
Маша страшно ощерила челюсть и схватилась за грудь. Сердце защемило в плоские металлические тиски и уже не отпускало. Стало трудно дышать. И невыносимо жить.
За всю свою недолгую жизнь Маша ни разу не озадачивалась собственным вероисповеданием, но, как и большая часть славян, была латентной православной и верующей на некоем недоступном сознанию, цивилизации и цинизму уровне. И там, у ворот Печерского монастыря, эта невостребованная часть Машиного естества противно ныла о чем-то неуютно-неправильном и знобливо-стыдном.
Но не непоправимом!
Потому что Маша Ковалева могла прожить свою судьбу и без Свято-Печерской Киевской лавры, да, пожалуй, и без всех бесчисленных церквей Киева — и существующих, и разрушенных, и восстановленных вновь. Но от мысли, что она никогда не сможет зайти в самый красивый в мире Владимирский собор, она почувствовала себя осужденной, без надежды на помилование. И вдруг совершенно явственно и бесконечно осознала: все чудеса, так щедро подаренные ей судьбой, — ничто, нет! — бесповоротное и страшное проклятье, если плата за них — никогда в жизни не войти в СВОЙ САМЫЙ ПРЕКРАСНЫЙ В МИРЕ ВЛАДИМИРСКИЙ СОБОР!
«Но что я такого сделала?! Что?!» — завопила она.
«И ты еще спрашиваешь?»
Она радостно кинулась в бездну, счастливая оттого, что сбываются ее сказки и мечты…
«Но не радуйтесь этому!»
Она приняла в свои объятия вечный Город, показавшийся ей сказочной шкатулкой с древними и прекрасными чудесами…
«Мой Город — не подарок вам, а проклятье!»
«…ибо ваше спасение лежит там, куда вам больше нет возврата».
В церкви!
В прошлой жизни!
И сейчас она вдруг ослепительно поняла, отчего так разозлился ее суровоглазый собеседник, услыхав неуклюжий лепет об оружии и оцеплении Кирилловки.
«Тьму побеждает только свет».
А она больше никогда не войдет во Владимирский собор!
«Никогда! Никогда! Никогда!»
И тут Маша, наконец, заплакала навзрыд. Заплакала запоем, ненавидяще смяв прокаженное лицо руками. Она не плакала со дня, когда узнала о смерти Риты. Это было позавчера. Но с тех пор прошла вечность. И она не плакала ни о Мире, ни о дяде Коле, ни после постыдного надругательства в Кирилловских пещерах. Она стала сильной, сама не замечая того, и была сильной до тех пор, пока не поняла: эта сила — обман, бездарный обман! Воровство!