Она увидела это так явственно, что могла рассмотреть и голубую рубаху Андрея. И щедро расшитые драгоценными камнями золото-княжеские одежды. И узор зеленого ковра, с вытканным на нем длиннохвостым павлином. И того самого стоявшего неподалеку от князя угрюмого бородатого боярина, в длиннополом зеленом с золотом наряде, придерживающего огромной рукой рукоятку в золотых ножнах меча.
«Крещение киевлян» было наполнено пропастью лиц, строгих, серьезных, испуганных, потрясенных, смятенных, но только одно это, нахмуреннобровое, настоятельно требовало от нее ответа…
«Да это же мой Добрыня! — ответила она. — Добрыня-Васнецов!»
«Вот отчего горел Владимирский!»
«Добрыня и меч были изображены дважды!»
Но…
«Дело же не в мече!»
«Дело не в том, что он был правой рукой Владимира и сражался за веру с мечом в руках, а в том, что он, быть может, и был первый русич, возлюбивший Бога превыше земной любви».
В то время как сам креститель, возможно, и веру-то принял лишь для того, дабы жениться на прекрасной византийской царевне Анне. Или того хуже…
Вот!!!
Вот вопрос, мучивший Добрыню-Васнецова! Не мудрено, что Виктор Михайлович поставил этот вопрос рядом с Владимиром в Свято-Владимирском соборе!
Владимирском… Мария Владимировна вдруг недоуменно уставилась на сморщенную гривну в своей руке, с желтолицым Владимиром Великим в чеканном венце, и подняла прозревающий взгляд на «христианский» сквер университета Св. Владимира, где, по замыслу губернатора и митрополита, и должен был стоять Владимирский храм, разделенный с универом Большой Владимирской улицей.
«Владимир!» — словно кто-то навязчиво шептал ей в ухо это имя три дня подряд.
«Вы от Владимира Федоровича?»
И убитый митрополит лавры — тоже Владимир.
И фото WLADIMIR WYSOCKI, KIEW!
И папа… И его тезка-следователь…
И Васнецов жил на Владимирской улице. И «Александра Владимировна детей на прогулку во Владимирский парк повела…»
Туда, где на Владимирской горке под памятником Клодта назначил им встречу переставший быть анонимом К. Д. Назначил и не пришел, потому что не мог помогать… Да ничего он не назначал! Он предложил «прогулку на исходе заката». А они немедленно усмотрели в том нечто «интригующее» и «будоражащее»… Хотя все витиеватые слова ночноглазого брюнета следовало понимать совершенно прямо. И Мир оказался у ее ног, в самом что ни на есть прямом смысле слова. Дому следовало вежливо сказать «здрасьте». А цепь не нужно снимать, потому… Это неважно, потом. Было что-то еще… Главное!
«Не бойтесь, Владимир не причинит вам зла. Он поможет!».
Маша торопливо расстегнула рюкзак, собираясь вернуть на шею неразъясненную змею. Но рюкзак, с которым она уходила из дома навсегда, был слишком полон, и до сих пор она так и не удосужилась его разгрузить — пришлось вынимать кулек с запасными трусами, спички и огарок свечи, ключи и подаренного ей брюнетом Булгакова, которого она, привыкшая к литературной тяжести за спиной, благополучно протаскала с собой все эти дни.
Страница была все так же загнута там, где тогда еще беззаботный и беспечный брюнет так и не дочитал ей до конца свою любимую цитату:
«Над Днепром с грешной и окровавленной и снежной земли поднимался в черную, мрачную высь полночный крест Владимира. Издали казалось, что поперечная перекладина исчезла — слилась с вертикалью, и от этого крест превратился в угрожающий острый меч».
— Потерпи, потерпи, сейчас придут, — Даша с надеждой смотрела на дверь, тщась поверить в собственные слова. — И врач, и Маша, и богатыри…
Сейчас она обрадовалась бы даже Яну! Но не было и его, и было ясно: она опять попала пальцем в небо. А на небе сгущалась темнота. Свет растаял. И стекла в узких окнах стали почти черными. Она уже рассказала Кате все приключения сегодняшнего дня, но на пятнадцатой минуте та перестала реагировать на ее слова. А на двадцатой Даша, впав в лихорадочное отчаяние, разорвала в лоскуты новую двухсотдолларовую юбку и, вспомнив школьные уроки по оказанию первой помощи, перевязала Кате рану.