Только это не помогло… Катя уходила. Медленно и неумолимо, вместе с днем за полукругом дверей. И ее лицо уже перестало быть красивым.
— Это была ошибка, — сказала вдруг она.
— Что? — обрадовалась ее реплике Даша.
— Музей. Моя ошибка… Он прав! Нельзя было привлекать внимание. Но вы все равно не поняли. Все равно…
— О чем ты, Катенька?
— Не поняли, что там — я, — выговорила она на удивление четко.
— Где там? В музее? Но это невозможно… — Даша поняла, что Катя бредит.
— Возможно… На Черте. Быстрее, чем на…
— Такси? — Нет, это был не бред! И Даша потрясенно округлила глаза: высокая фигура с темными, собранными в хвост волосами — Катя! Но… — Но зачем? — поразилась Чуб. — Ты пришла в себя? Видела во сне? Ты рассказала нам не все? Тот богатырь — Илья?
— Другой… Доб…
— Добрыня?
— И во Владимирском.
— Ты подожгла Владимирский?! — неподдельно изумилась Землепотрясная. — Но почему? Зачем тебе это было нужно?
— Быть первой… единственной… самой! — выдохнула Дображанская. — Он идет. Уже скоро…
— Кто? — Даша оглянулась по сторонам. — Ты говоришь про Яна? Про парня с кольцом? Ты прочла в книге про обряд? Ты поняла, что тут происходит? Ты сбила Мира специально?
— Нет… Но так лучше. Присуха. Он мог рассказать вам про…
— Змея?
— Он не знал… Думал, клад. Но уже не мог… Не мог убить… Но мог помешать. Им.
— Своей шобле? Но им не нужно было никого убивать! Обряд завершен.
— Нет. Нужна Киевица… Здесь. Ее кровь… Все дело в ней. Он идет на кровь.
— Ян — на кровь? — Даша снова обернулась, беспомощно глядя на дверь.
Она была не в силах сердиться на Катю, умирающую и заплатившую слишком дорогую цену за веру в собственную лучшесть. Лишь подумала: вот оно как… Не зря Мир убеждал их, что смерть Кылыны и инцидент в музее не вписываются в общий пейзаж. Еще бы — он-то точно знал, что не совершал этого! И еще понял: чтобы завершить обряд, нужно убить одну из них. И понял, что не может убить Машу. И даже ее подругу, просто потому, что это ЕЕ подруга!
Какая все же страшная штука любовь, если ему было проще умереть самому…
— Больно, — повторила Катя. — Как больно умирать… Но тогда было еще больнее. Ты видела…
— Что?
— Еще больнее. В центре…
Послышался гулкий шорох шагов, и, затравленно дернувшись, Даша с облегчением увидела Машу.
— Маша! — радостно выкрикнула она. — А где богатыри? — Уже менее радостно.
— Мы — богатыри! — сурово ответила та.
— Что, не сработало? — вскрикнула Чуб.
— Боже, что с ней? — с грохотом сбросив груз со своих плечей, Маша, забыв обо всем на свете, кинулась к раненой, падая на колени и протягивая к ней умоляющие руки.
— Она выживет, выживет! — зачастила Даша, словно молитву. — Это не Ян. Это сатанисты. Но я ее перевязала. Я послала Митю. Сейчас придут врачи…
— Кого ты послала? — трагически взвыла Ковалева. — Митю? Он же сумасшедший! Ему никто не поверит! Никто не придет, сколько б он их ни звал!
— О боже, — в отчаянии вскричала Чуб, ошалев от собственного прокола. — Я сейчас, — подхватилась она. — Быстро!
— Стой, ты без юбки!
— Плевать!
— Тебя саму упекут в психушку!
— Поздно… — эхом отозвалась Катя.
И Маша поняла: поздно — нечто неопределимое под названием жизнь уже угасало в черных глазах Кати, вытекало из кожи, стиралось с губ. И стоящий над Катей архангел Михаил, с подолом, испачканным Катиной кровью, с женским лицом и двумя красными лентами в волосах, был неумолим, как сама смерть.
— Нет! — остановила Маша подругу, добежавшую до дверей, и, вцепившись в безжизненные и холодные Катины ладони, заговорила страстно — вначале неуверенно и коряво, потом гладко и горячо, веря все сильнее с каждым произнесенным словом: — Ты, пришедший на эту землю, испроси Того, кто тебя послал! — И зная теперь, кого она просит — Отца-небо и Землю-мать: — Вернуть мне жизнь сию, во имя Града моего, и блага земли его, и небес его, и грешных чад его!
Катя гортанно застонала. Глубоко, душераздирающе, страшно, выгнувшись болезненной дугой и закидывая назад голову и руки. Вздрогнула, будто ее ударили в грудь, передернувшись всем телом, и опала, уронив подбородок.
— Это оно? — просипела Даша. — На тринадцать часов?
— Нет… — просительно прошелестела Маша, едва ворочая губами. Она просила о чуде! Ведь первый раз уже был… И опустив голову, Маша со страхом заглянула в лицо Кати.
Лицо поднялось и взглянуло на нее с сильным, требовательным, напряженным вопросом — неприятным, но живым! Абсолютно живым, искупающим любую неприязнь!