«А если любовь?» — испуганно подумал он. И испугался еще больше, почувствовав, что готов стать на голову, сделать колесо, бегать вокруг нее, как вокруг елки, прижать, схватить и не отпускать — только бы она не исчезала сейчас никуда.
— Но мы же так ни в чем и не разобрались, — вкрадчиво обнял он ее снова. — Неужели ты бросишь меня в беде? — просительно сказал Мир Маше.
«Твоя любовь — твоя проблема!» — жестоко сказал он себе. Так же жестоко, как говорил это и другим.
Он, как никто, знал: все влюбленные — очумелые, докучливые эгоисты, воображающие, будто их любовь к тебе делает тебя их личной собственностью!
«Твоя любовь — твоя проблема!» — говорил он им, отсекая себя от их любви.
Ваша проблема, что вам хронически хочется меня видеть, а при виде меня тупо подкашиваются ноги и воспаляются мысли в голове, и оттого что она связана со мной, она аж никак не становится моей!
Но сейчас Мир разом понял всех баб, обрывавших его телефон в три ночи, угрожающих самоубийством, падавших на колени с криком «Не уходи… Я не могу жить без тебя!» И даже ту, совершенно сумасшедшую, писавшую ежедневные письма, присылавшую на дом нелепые цветы, устраивающую истерики его родителям, а в итоге забравшуюся в окно его спальни по водосточной трубе.
«Я даже повода тебе не давал! У нас ничего не было. Я тебе — никто!» — орал он, взбешенный ее неистребимыми попытками прорваться к нему любыми средствами.
Но она рвалась к нему, потому что он и был ею. В нем было больше ее, чем оставалось в ней самой. В нем была ее надежда и безнадежность, радость и кошмар, весь смысл ее ставшей бессмысленной жизни.
У него в руках было ее сердце, и она отчаянно рвалась его забрать! Но только будучи рядом с ним, близко-близко, бедняга чувствовала: ее сердце снова на месте.
Маша угрюмо отстранилась.
Сердце Мира упрямо выскользнуло из груди. Жизнь стала пуста и бессмысленна.
«Может, это грипп? — с надеждой дотронулся он до своего вспотевшего лба. — Или я схожу с ума?» — Даже это казалось ему предпочтительней.
— А разве сумасшедшим позволено гулять самим по себе? — спросила Маша Ковалева.
— О чем ты? — вскинулся он и, проследив за направлением ее глаз, хмуро отметил взглядом Митю.
— Давай подойдем к нему, — предложила она.
— Давай, — согласился он со вздохом. Снял каску и, вытащив из нагрудного кармана белый носовой платок, протянул его ей. — На, вытри лицо. — В его словах прозвучала капитуляция: «Все будет так, как ты скажешь. Так, как ты захочешь».
«Неужели это и есть любовь?! Полное безволие, мгновенная потеря всех жизненных ориентиров и кошмарное, унизительное чувство зависимости, как будто от тебя к ней тянется невидимая трубка с кислородом, и стоит ей отойти чуть дальше, ты дернешься и умрешь…»
«А чего, собственно, я должен сострадать тебе? Любовь — штука не более уважительная, чем чирей на заднице!» — вспомнил он еще один свой любимый перл.
Но следовало признать: даже чирей на заднице может доставить массу неприятных и крайне болезненных проблем.
При их приближении сумасшедший даже не поднял головы. Ковалева осторожно присела рядом с ним.
— Что там? — одобрительно спросила она. — Кузнечик?
Митя опасливо дотронулся двумя пальцами до земли, словно бы проверяя ее температуру.
— Это плохая земля, — серьезно сказал он. — Потому нас и поселили здесь. Раньше люди не жалели таких, как мы.
— Что? — сощурился Мир.
— Когда из Кирилловского монастыря сделали больницу, — напряженно объяснила ему Маша, — здесь были такие ужасные условия, что ее имя стало именем нарицательным. Киевское выражение «Загреметь в Кирилловку» означало попасть в беду. По большому счету, больных попросту свозили сюда умирать.
— Здесь злая земля. — Митя посмотрел на нее. И то, что он ненормальный, можно было понять по одному выражению глаз, голубых и не замутненных ни одной из земных забот, простодушных, как у животного. — Тот, кто построил этот дом, сам попался в него.
— Наверное, он имеет в виду инженера Геншвенда, — перевела Миру Маша. — Геншвенд строил новые павильоны для больницы. А в результате сам умер в сумасшедшем доме — в одном из тех павильонов, которые проектировал. Такая ирония судьбы.
— И как ты все это помнишь? — искренне поразился Мирослав.
Внезапно ему стало легче. Маша не собиралась уходить! И прислушавшись к заинтересованным интонациям ее голоса, его сердце немного успокоилось и временно вернулось обратно.
— Тебе тоже дядя Киря рассказывал? — простодушно спросил Машу Митя. — И про художника, который рисовал нас, а потом стал как мы… Рассказывал? — Он нетерпеливо дернул ее за рукав.