– Ты, вражеская морда, запачкал мои сапоги!
Он снова пнул Торокула в живот, потом вытер кончик сапога о гимнастёрку арестанта и со злобой приказал конвоиру:
– В камеру его!
Поросячьи глаза офицера выдавали его омерзительный характер. На скулах его гуляли желваки, он чувствовал себя властелином мира. Он и только он сейчас распоряжался судьбами арестантов. От настроения этого изверга зависело, жить им или не жить, и он был опьянён властью, забыв, что на земле есть еще другие ценности.
– Что, признался? – в свою очередь, спросил конвоир капитана, тупо пялясь на офицера.
– Пока нет, но признается, куда он денется!
– Да, товарищ капитан, конечно, признается.
Он уже усвоил, что у капитана все признаются.
– Тащите его в камеру, – скомандовал офицер и сплюнул сквозь кривые зубы.
– Есть, товарищ капитан, – отрапортовал конвоир и крикнул своему напарнику, чтобы он помог ему вытащить Торокула. Они вдвоём выволокли его за ноги, словно это был какой-то неодушевлённый предмет, протащили по коридору и бросили в камеру. Пол был холодный, и холод пронизывал до костей. С трудом открыв заплывший от побоев глаз, он увидел над собой лицо молодого парня. Тот смотрел на него испуганными глазами. Потом испуг его сменился на сострадание.
– Что они с вами сделали? – он вытер лицо Торокула платком. – Обращаются, как с животными.
– Ты кто? – с трудом произнес Торокул.
– Я Тууганбай.
– Тебя за что, молодого такого арестовали?..
– За брата посадили. Они его ищут и не могут найти. Говорят, что я его укрываю. А я, правда, не знаю, где он.
– Да, нехорошие времена наступили… – едва выговорил Торокул и облизнул опухшую губу с чёрным сгустком спекшейся крови.
– Я вас знаю, вы – Торокул Айтматов.
– Откуда ты меня знаешь?
– Я тоже, как и вы, из Таласа. Мы с вами земляки.
– А, это хорошо… Пить, – попросил он молодого человека.
– Воды? Здесь нет воды. Но я сейчас попрошу. – Охранник! – окликнул Тууганбай надзирателя. За дверью послышались тяжелые шаги.
– Чего тебе, ты что орёшь?! – отозвался из-за двери грубый голос охранника.
– Воды дай. Пить дай. Человеку плохо.
– Обойдетесь.
– Будь человеком…
– Сейчас я вам дам воды.
Послышался лязг ключей. Зашёл тот самый верзила с тупым лицом. В руках он держал ведро с водой.
– Кому здесь воды? – он презрительно смотрел на арестованных.
– Айтматову плохо. Пить надо дать.
– Ему, что ли? – и с размаху вылил на лежавшего воду.
– На тебе воду. Довольны? – после чего, ухмыляясь и довольный собой, гремя связкой, исчез за дверью.
– Собаки вы, не люди, – со злостью прошептал Тууганбай, потом осторожно приподнял мокрого Торокула и уложил его на единственную в камере железную кровать.
Торокулу не чувствовал своё тело, лишь ледяной холод пронизывал его. Ничто не бывает страшнее ожидания смерти. Но сейчас, лежа на голой железной койке, избитый и измученный, он думал не о смерти, а о своей семье – детях и жене, которых он больше никогда не увидит.
Неужели вот так просто закончится жизнь? Палач выстрелит ему в голову, и он упадет. Потом умрет, и в одночасье перестанет дышать, видеть, осязать, слышать, ждать, верить, любить. Не о том же он мечтал, посвятив всего себя строительству коммунизма – светлого будущего человечества. Ведь в обществе, которое они собирались построить, самым бесценным должна была стать жизнь человека. Неужели отнять у человека его свободу – это так просто? Свобода человеку дана свыше, и ее никто не вправе забрать. Отнять свободу, это все равно, что лишить человека права дышать, – думал Торокул. Он открыл глаза и посмотрел на Тууганбая, который сидел у его изголовья и проклинал мучителей.
– Изверги. Пусть проклятие падет на вашу голову, не видать вам…
– Тууганбай, я хочу тебе сказать что-то, – перебил его Торокул дрожавшим голосом.
– Да я вас слушаю, Торокул-байке.
– Мне кажется, что сегодня или завтра решится моя судьба.
– Почему вы так думаете?
– Прислушайся, как много стона и плача доносится из-за этих стен… Сколько здесь горя. Люди в этом месте испытывают такие муки! Многие попросту не возвращаются в камеры после допросов.
– Торокул-байке, может, всё разрешится в лучшую сторону.
– Нет, уже не разрешится. Утром я слышал, как во двор этого здания въезжали грузовики. Неспроста это. Что-то задумали наши мучители. У меня есть к тебе одна просьба.
– Хорошо, я постараюсь её выполнить, если это в моих силах.
– Если я вдруг не вернусь с допроса, в этом мешочке хранятся моя расчёска и зубной порошок.
– Понял, что мне надо сделать?
– Если меня не расстреляют, и я отделаюсь лагерным сроком, мне придётся как-то сообщить об этом своим. Так вот, когда мне вынесут приговор, я через охранника попрошу у тебя, чтобы ты передал мне мои гигиенические принадлежности по отдельности. Если меня сошлют в Сибирь, я попрошу, чтобы ты передал мне расчёску. Если на Урал – зубной порошок. Ну, а если ничего не попрошу, то меня скорей всего расстреляли. Ты понял меня?