– Алло, мама, я слушаю…
– Ты где, сынок?
– Я уже вышел из университета, иду по дороге.
– А что так рано?
– Занятия отменили.
– Почему?
– Митинги на улицах.
– Будь осторожен. Иди сразу домой.
– Не беспокойся. Всё будет нормально. Я приду в четыре часа вместе с Салтанат, как и договаривались. Она меня будет ждать в полчетвертого у кинотеатра, потом – сразу домой. Ну, всё, пока.
– Ты зонтик забыл, – вспомнила она.
– Ничего, я в капюшоне. Целую, пока.
– Пока, сынок. – Связь прервалась, и Айганыш снова осталась наедине со своими мыслями: «А на улице идёт дождь», – просто подумалось ей, уже не в первый раз. Но это не была простая констатация факта. Во вроде бы незамысловатой мысли проскальзывало что-то другое. Дождь, почему-то после разговора с сыном, стал вырисовываться в её сознании неким образом, словно он был живым существом. Вдруг она осознала, наверное, впервые так отчетливо, что все важные события в её жизни случались именно во время дождя. Она родилась во время дождя, в школу пошла во время дождя. Даже замуж вышла и родила своего Мурата тоже во время дождя. Это поразило её. Но что потрясло её больше всего – что та злополучная авария, забравшая её любимых, тоже случилась во время дождя, ровно двадцать четыре года назад. В тот день дождь стоял пеленой. Они с семьёй возвращались с Иссык-Куля. За рулём «Жигулей» тестя был муж. Дождь лил как из ведра, даже дворники не успевали очищать стекло. В салоне автомобиля, кроме нее и мужа, находились их четырёхлетний сын Адыл и сестра мужа, Гульсана. В районе села Тору-Айгыр на встречную полосу вылетел грузовик. Всё произошло в одно мгновенье. Пьяный водитель на колхозном ГАЗ-53, в один миг разрушил её счастье.
С тех пор ей часто чудится этот страшный скрежет металла. Потом был провал, бездна… Когда в больничной палате пришла в себя, увидела перед собой свою мать. По её взгляду поняла, что потеряла семью, и уже нет на этом белом свете её горячо любимых людей. Осознать эту реальность было невероятно тяжело, хотелось просто умереть вместе с ними. Почему тогда Всевышний не забрал её? – не переставала думать Айганыш, когда у неё перед глазами всплывал сладкий образ первенца Адыла. В первые дни после похорон ей часто слышался его безвинный и чистый смех. Тогда она, спрятав голову под подушку, искала тишины, но воспоминания о своём дите снова возвращали её в тот проклятый день. Ее снедала гнетущая тоска по сыну, по мужу. Наверное, для матери не бывает на свете ничего тяжелей, чем потеря ребёнка. Даже, кажется, и та верблюдица, которой не подвластны человеческие эмоции, плачет, проливая слёзы над своим погибшим верблюжонком. А каково было ей, враз лишившейся мужа и сына. Если честно признаться перед Всевышним, в те тяжкие дни она была готова наложить на себя руки – если бы не одно обстоятельство.
В тот момент от необдуманного поступка её остановило лишь то, что она находилась на первом месяце своей второй беременности. Врачи были категорически против того, чтобы она рожала. Они говорили, что после полученных травм и стресса её организм не выдержит родов. Советовали, пока не поздно, сделать аборт. Ведь роды могли привести к параличу. Но что могли знать тогда врачи! Убрать ребёнка для неё было все равно, что заново убить мужа и сына. И хорошо, что тогда не послушала их. На свой страх и риск выносила ребёнка. Родила, вырастила. Но чего ей стоило всё это! «Женская доля. Почему ты так тяжела?» – подумала она, и невидимый образ дождя исчез, вернув её от тяжёлых воспоминаний обратно в свою квартиру.
Вдруг она вспомнила, что в этом году ей уже исполняется пятьдесят, и она будет ровно в два раза старше своего мужа. А сын – ровесник своего отца. «Время, время, времечко! Никого ты не щадишь. Много ли это – полвека? Мало ли? А для меня – целая вечность», – обдумала она внезапно пришедшую мысль и, спустя мгновение, в голове возник извечный вопрос человечества: «А что такое время?»
На него она так и не смогла найти ответа. Но точно знала, что время одним умом постичь нельзя. Ключ к разгадке кроется в сердце, в душе. Ведь лишь прожитое и прочувствованное дают нам ощущение того, что мы называем словом «время». Вспомнила она и то, что, будучи студенткой, прочитала – космический год равен двум тысячам земным годам. А один космический день – семидесяти земным годам! Тогда она подумала, что если нам суждено на этой земле прожить семь десятков лет, значит, в масштабах вселенной мы – бабочки-однодневки. Это открытие в свое время поразило Айганыш. Теперь же в голову почему-то закралась мысль, что один прожитый день иногда стоит больше, чем вся прожитая жизнь. И это почему-то её испугало.