Мурат в одно мгновение осознал, что нет ничего страшней ожидания смерти. Под оптическими прицелами винтовок палачей каждый, наверное, успел подумать о том, что больше никогда не увидит своих близких. Больше никогда не обнимет свою мать, девушку, жену, детей…
Миг между смертью и жизнью. «Никто не убегает», – успел подумать Мурат, и снова кто-то из сверстников упал рядом, скошенный пулей. И вдруг – он отчетливо это осознал – он перестал бояться. Страх отступил и пропал.
«Какое право они имеют отнимать наши жизни, стрелять в наши сердца?» – с неудержимой яростью и нарастающим внутренним протестом думал он. С каждой секундой его негодование росло как снежный ком. Он чувствовал, что площадь Ала-Тоо, сердце его Родины, пропиталась запахом смерти. И угроза исходила с крыши Белого дома, откуда их расстреливали, как мишени в тире. Руки невольно сжались в кулаки.
А в это время наёмник поменял обойму и передёрнул затвор, натренированным до автоматизма движением вскинул снайперскую винтовку, и сразу же в прицел его оптики попал Мурат, который в этот миг почувствовал, что именно он находится под прицелом снайпера. У Мурата ещё оставалась доля секунды, чтобы уйти, сдаться, уклониться от выстрела. Но по неизвестной ему причине он и не думал поворачиваться к снайперу спиной. Мурат не понимал, почему с ним происходит такая метаморфоза, ведь любой бы на его месте побежал без оглядки с этой площади, зная, что если продолжить нападение, маленький кусочек свинца тут же оборвёт его жизнь.
Не ведала его душа в тот момент, что память поколений сыграет с ним злую шутку. Ведь никто из его предков никогда не поворачивался к смерти спиной. Бесстрашие, отвага – вот что было заложено предками в его гены.
Но пуле, затаившейся в патроннике винтовки, это было невдомёк. Она была холодна, бесчувственна, и готова была в любую секунду вылететь по команде своего хозяина, чтобы разорвать молодое сердце на множество горячих, трепещущих частей. Ей было так же всё равно, что цель – единственный ребёнок в семье, и мать растила его в одиночку. Тем более, пуле было безразлично, что глаза матери этого юноши никогда не высохнут от слез, если сейчас забрать жизнь её чада.
Миг между жизнью и смертью. Глаза наёмника были холодны, пусты. Ещё одно мгновение, ещё один вздох. Убийца по найму без раздумья спустил курок, и пуля, дождавшись своего момента, совершив слева направо четыре оборота по каналам нареза ствола, обрела устойчивое вращение и вылетала со скоростью восемьсот метров в секунду. В мгновенье ока, как жуткое сверло, она разорвала плоть молодого человека. И пока пуля вонзалась в Мурата, он успел осознать, что та боль, которую он испытал в этот миг – ничто, по сравнению с болью, которую испытает его мать в момент, когда узнает, что её сын, сраженный пулей, безжизненно упал на площади Ала-Тоо.
Доля секунды – и он упал, жизнь стала покидать его… Перед тем, как свет померк в его глазах, он успел прошептать: «Мама, простите меня, я не хотел причинить вам боль…»
Никто с площади не убегал…
Застреливший юношу наемник был сильно удивлён такому повороту событий. Отложив в сторону винтовку, он спросил «коллегу», который, не спеша, продолжал методично стрелять по людям на площади.
– Слушай, а что это они не бегут? Нам же сказали, что пара правильных выстрелов – и вся толпа разбежится, как тараканы по щелям. Что-то я не вижу, чтобы они собирались рассасываться. Тут, наоборот, получается, чем больше стреляешь, тем больше они прут. Даже не прячутся от выстрелов.