Златка нахмурила светлые бровки:
- Надо сказать об этом дяде Марку, когда он придёт. Дядя Марк накажет злых людей, обидевших тебя.
Монах Пётр уже всё знал о нашем горе, но лишь кивнул серьёзно:
- Я обязательно скажу дяде Марку, девочка. Только наказывать злых людей не имеет смысла. Они сами должны понять, что ошибаются. Так учил Христос.
- Кто такой Христос? Расскажи! – снова потребовала Златка.
Давид, живя в нашем доме, молился своему распятому богу, но детям о нём не говорил. Я хотела оборвать проповедь, да не успела.
- Иисус Христос был божьим сыном, выросшим в доме простого плотника. Он был беден, но не искал богатства. Вместо этого он всегда помогал людям: лечил больных, воскрешал мёртвых. А потом добровольно позволил злым людям распять себя на кресте, чтобы открыть всем путь в Царствие Небесное.
Златка охнула:
- И он умер, этот добрый человек?
Пётр кивнул:
- Умер и был похоронен. Но на третий день воскрес, и утешал своих друзей. А потом вознёсся к своему Отцу Небесному, и там будет встречать всех нас, когда мы к нему придём.
Но дочь Меча Истины уловила то, что нужным считала:
- Надо папе сказать. И дяде Марку. Они пойдут и накажут злых людей, мучивших Христа.
Пётр не стал с ней спорить, лишь погладил золотую головку невесомой истресканной рукой:
- А знаешь, дядя Марк повстречался с Христом и говорил с ним. Думаю, Христос одобрил его служение.
Златка широко раскрыла глаза:
- Он ходил к Христу? Вот здорово! Должно быть, ему помогали Перунов пёс и Хорсов конь! А почему папа Лучик с ними не пошёл? А о чём они говорили? Дядя Марк узнавал про злых людей?
- Они о многом говорили, девочка. Но я не знаю, о чём.
Златка, одержимая мыслью, дёрнула Гаяра, заставляя выпустить распятье:
- Слышишь, Гай? Спросим твоего папу, когда он придёт, что рассказал ему Христос!
Счастливы дети, они не скоро поймут, что он никогда не вернётся!
*
Никто не погнал увечного прочь. Лугий и Томба молчали, а Жданка даже как-то полечила его язвы и нарывы. Диво сказать, во мне лютая злоба тоже унялась, и не хотелось больше его убить. Мне никого не хотелось больше убивать. Слаба я стала, всё бы сидела, держа на коленях сынка, или глядела, как дети играют. И вот ещё диво: сны меня уже не мучили. Ни разу с той поры не являлся, не пугал звериным рылом епископ Прокл. И Давид… почему-то я не испытывала к нему былой злобы. Орудие он – бессмысленное, слепое, но верное. Один ли на земле зло творит по неведенью? А проведал, что сотворил… - стал ли сам дальше жить?
Странно было. Боль моя словно бы приугасла, подёрнулась пеплом. Знала я, что никуда она не делась, что взовьётся пожаром, едва трону угли. Но откуда-то взялась сила - та, что мне нужнее всего сейчас была – сила жить. Ради сына жить. Ради близких, что Марк за годы собрал. Вот и не было его больше, а с его именем пристал к нам монах Пётр, и принёс мир изболевшейся душе.
Я не ведаю, простила ли? Навряд. Ничего не прощу тем, кто Визария жизни лишил. А только и он мне вовек не простит, если путь свой до срока оборву. Как я не простила бы ему слабости. Был ли он способен на слабость?
Нет, вру! Всё простила бы, всё снесла! Только бы жил рядом, согревал своим теплом!..
Да не бывать уж тому. Одна надежда только и осталась – что Петров бог позволит после смерти свидеться, хоть малое время вместе побыть.
Пётр говорил много и складно. Особенно любил разговаривать с детьми. Жданка, бывало, им сказки сказывала: про чудеса, про богатырей, про славные дела, про мечи-кладенцы. Калека тоже рассказывал, всё про своего Христа. И не было в тех баснях боёв да побед, а малые слушали. Гай по малолетству едва ли что понимал, а Златке нравилось.
- Все вы – добрые самаряне, - однажды сказал Пётр.
Златка потребовала объяснить, и монах рассказал:
- Один человек шёл из Иерусалима в Иерихон, и на него напали разбойники. Тяжко изранили и бросили на дороге. Той дорогой ехал священник. Увидев раненого, он испугался и проехал мимо. Потом также мимо прошёл и левит – учитель законов. А добрый житель Самарии, в которой не почитают истинного Бога, помог несчастному, ничего не требуя для себя. Так записано в святом Евангелии. Вот и я говорю: какая разница, как молится человек, если он добр и праведен?
Златка всегда слушала Петра, открывши рот – ей нравились истории про Христа. Мне же пришла вдруг мысль. Разыскала я купленный свиток и подошла к монаху.
- Ты книжный человек. Можешь разобрать, что здесь?
Он долго читал ломкие листы, потом спросил:
- Откуда это у тебя, женщина?
- Сыну купила, - сердито молвила я. – Вырастет – прочтёт.
Он снова читал и хмурил брови.
- Что в нём?
Пётр свернул рваный пергамент и сказал:
- Это писал Овидий, римский поэт, живший четыреста лет назад. За непристойные стихи император изгнал его из Рима на дальнее побережье Понта, где тот и умер.
Кажется, я прежде слышала от Визария это имя. В Томах Овидий жил, Томы от Истрополя совсем недалеко.
- Прочти мне, что пишет Овидий.
Монах снова нахмурился, но всё же прочёл:
- Вместе накройте землёю, единым накройте курганом
Тех, кто был связан любовью и жизни последним мгновеньем.
Ты же, о древо, ветвями покрывшее тело Пирама,
Вскоре покроешь меня, и да будут же знаком печали
Чёрного цвета плоды; сохраняй их отныне навеки
В память о дважды пролившейся крови: Пирама и Тисбы.
- Едва ли твой сын будет читать Овидия, добрая женщина. Овидий не писал о подвигах, он писал о любви.
Овидий писал о любви. Ничего я не знаю о Пираме и Тисбе, что умерли и похоронены в одном кургане. Только сердце рванулось в ответ. Почему никто не сказывал мне, что в свитках записаны песни?
- Почитай ещё!
Он прочёл:
- Вот завершился мой труд; его ни Юпитера злоба
Не уничтожит, ни меч, ни огонь, ни алчная старость.
Пусть же тот день прилетит, что над плотью одной возымеет
Власть для меня завершить неверной течение жизни, -
Лучшею частью своей, вековечен, к светилам высоким
Я вознесусь, и моё нерушимо останется имя.
Марк, не ты ли это протягиваешь мне руки из своего одинокого посмертия, чтобы я могла найти силы продолжать мой путь на земле? Если это так, я не буду спорить. Довольно я спорила, пока ты был жив. Вольно мне было спорить, когда ты всё равно знал обо всём на свете гораздо больше меня. Ты и сейчас это знаешь, и подсказываешь мне. Я поняла тебя, любимый!
- Монах! Научи меня читать!
*
Воин в панцире с тяжёлым копьём наперевес скакал на сарматской лошадке по серой мраморной плите. Под ногами лошадки были незнакомые буквы. Я уже знала латинскую грамоту и даже сама могла читать некоторые стихи «Метаморфоз», но те знаки были мне незнакомы. Должно, греческие.
Плита стояла в основании башни, сложенной из дикого камня. Старая кладка совсем развалилась, к тому же была облизана пожаром. Нынче у подножия стены вновь мешали раствор и укладывали камни. Верно, днём тут было людно. Я же пришла к стене на закате и не встретила никого.
Городок Танаис спал над высоким берегом ленивой реки, нёсшей мутные воды к солёному Меотийскому озеру. Мы вошли в него знойным полднем. Не дремали только стражники у распахнутых ворот. Пустым занятием было сторожить эти ворота, когда стена вокруг них едва превышала мой рост. На нас глянули и без слов пропустили внутрь. А чего ж? Две бабы, два калеки, два ребёнка – и лишь один воин при мече, да и тот невеликого роста.
У дощатой пристани грузился купеческий корабль. Корабль был новый, глазастый, с синим крашеным парусом. Детям он сразу понравился, но поглядеть не дали. Надлежало сначала найти, где ночевать будем. Мыслили, что в корчме, но Томба скоро обернулся и сказал, что кругом полно брошенных домов. Больше развалин, конечно, но есть такие, где можно жить.