Купец улыбнулся и повёл рукой:
- Вот она, ваша опасность, люди! Вы стали жертвами собственного страха. Страх погубил Дидима, и едва не погубил многих невинных. Доколе бояться будем?
- Ты это Леонтиску скажи, - пробормотал стратег. – И ещё Адрасту с его людьми!
*
Слово Филомена, танаисского знакомца Визария, закрыло все досужие рты. Купца в городе крепко слушались, и неспроста. Я так поняла, что танаиты вот уже пару лет редко из города нос казали. Один лишь Филомен рисковал разъезжать между греками и варварами, перевозя товары и новости. Даже в Боспорскую столицу Пантикапей добирался через всю Меотиду.
В тот день он сам проводил нас до дома. Люди, даже те, кто на рынке не был, приветствовали его с почтением. Я всё приглядывалась. Странно сказать, нравился мне здешний люд, даже после того, что у нас с ними произошло. Боятся они все чего-то крепко, но не настолько, чтобы в страхе себя забыть. Филомен же и вовсе рассудка имел на троих. Зрелый муж, старее Марка на добрый десяток лет, однако ничей язык не повернулся бы назвать его старцем. Была спокойная сила и во взгляде серых глаз, и в руках, которые не только весы держать привыкли.
- Скажи мне, Лугий, как случилось, что Визарий погиб? Трудно представить, чтобы такой человек ошибся.
Галл ответил с досадой:
- Если и ошибся, то лишь в одном: дал приют в своём доме мальчишке-христианину, который шпионил на епископа. Христианам не понравилось наше служение, или епископ убоялся влияния, которое Визарий имел на умы. Я не знаю, как понимать таких людей!
Монах Пётр ковылял рядом, и ему было неловко. Вот уже кое время он был с нами своим, и никто не упрекал его, но когда речь заходила о гибели Марка, Пётр низко голову клонил, словно был в чём-то виноват.
И вправду, Филомен после тех слов обернулся и на монаха пристально посмотрел. Что ж калеке платиться за чужой грех? Я решила спросить:
- Скажи, купец, что за ламии, которых боится весь город? И с чего нас с сестрой приняли за них?
- Это глупая история, - с досадой сказал Филомен. – Предрассудок, перемешанный с жутковатым стечением обстоятельств. Жаль, что это коснулось вас, жёны достойных мужей. Не стоит забивать себе голову глупыми сказками.
Я и забыла, что греки женщину почитают пригодной лишь для домашнего хозяйства. Ума же хозяйке и вовсе не положено. Ну да Филомен наших обычаев не знал. Лугий ему объяснил:
- Ты напрасно так говоришь, почтенный. Если тут замешано преступление, то Мечу Истины есть до этого дело. Что до наших жён, то и тут ты ошибся. Благородная Аяна была Девой Артемиды, они сами всё решать привыкли. И при нас с Визарием она всегда была верным товарищем. У женщины тоже голова есть, и устроена она неплохо. Не в одном деле мудрость Аяны нам с Визарием помогла.
Вправду, что ли, так было?
Филомен глянул на нас со Жданкой. Сестра глаз не отвела, её взгляд не всякий выдержать может. Купец неглуп был, понял.
- Дева Артемиды? Неужели их общины ещё существуют? Что ж, тогда вам будут рады в Танаисе. Простите меня за недоверие. Много глупости вокруг. Я устал бороться с ней, особенно когда её множит стратег. Вы и сами едва не стали жертвой этой глупости.
Не ведал он, что Богиня отторгла меня, а насилие лишило Дара амазонок. Вот Жданка, хоть и не служила ей, могла и боль облегчить, и роды принять. Мне же девственная Богиня отдала лишь свою ярость. Насилу совладала с этим подарком – спасибо Визарию, да ещё вот Петру! Теперь я точно знала, что на нём тоже Воля была, хоть у христиан это случается редко. Они избрали себе Бога, который в миру человеком был, и никаких волшебных сил за ним не водилось. Разве доброта, что врачевать ему помогала. Потому и гасли силы иных богов там, где почитали Распятого, уходили наши Боги, прерывалась их связь с людьми. А у Петра была! Словно Христос наделил его единым, что дать мог – исцеляющей добротой.
К тому времени мы до нашего подворья дошли. Филомен как споткнулся:
- Это дом Адраста!
Я об этом уже слыхала, да и Лугий верно сообразил:
- Так что же произошло с Адрастом и его людьми?
Купец помедлил с ответом, входя в низкую калитку, из-за неё тут же донеслось:
- Ой, Уголёк, смотри – ещё дядя!
И на Филомена тут же уставились две детские мордашки. Новые люди малых никогда не пугали. Хоть и надо бы. Когда Лугий купца в дом увёл, за чашей вина беседовать усадил, они всё под руки лезли. Разговор не получался. Только про ламий и рассказал, и то будто бы сказку:
- Ламией, благородная Аяна, звали женщину, которую полюбил сам Зевс. В отместку ревнивая Гера убила детей Ламии. После этого безутешная мать скрылась в пещере, и там превратилась в кровожадное чудовище. По ночам Ламия выходит и пожирает чужих детей. Так рассказывали эллины ещё много веков назад. В Понтийской Элладе берегут веру в наших Богов, а значит, берегут и предрассудки. Повторяют бабьи сказки.
Галл нахмурился:
- Не повторяли бы, кабы не было причин. О причинах рассказать не хочешь?
Златка уже дёргала Лугия за штаны:
- Папа, а ты Ламию найдёшь? И эту, как её, которая детей убила?
- Найду, - пообещал Меч Истины. Едва ли он дочку слыхал, весь в мыслях был.
Странно это. Как если бы Марк пошёл в трактир песни петь!
*
Я не думала, что Богиня Луны смуглая, как я. Но почему-то сразу узнала. Статная девка, чернявая, волосы собраны пучком, на греческий манер. И голая совсем. Я бы со стыда умерла, в ней же бесстыдства не было, ровно так и надо. И тело на диво красивое!
Потом увидела, кому она это тело напоказ выставила. Визарий сидел на бревне, щурился. Рубахи на нём нет, гладкая кожа влажно поблёскивает в свете костра. Каждый шрам я знала на этом теле, каждую чёрточку в лице! Лицо и нынче хорошо видно, можно было прочесть спокойствие и безмятежность. Богиню видел, нравилась она ему – улыбался. Но с бревна не вставал.
А вот меня не видал. И я ровно обмерла – не могла кинуться, обнять, прижаться к живому!
- Слишком хорош, а? – спросила Богиня, и я поняла, что она-то меня зрит.
Подошла к Визарию сзади, положила ладони на плечи:
- Хорош!
Он глубоко вздохнул, зажмуривая глаза. Всегда так делал, когда ему сладко было. Узкие ладони гладили плечи, касались груди, бесстыдно крались ниже. Он её не гнал. У меня же всё сводило внутри, словно это меня трогали жадные руки. Я вдруг поняла, что тоже стою нагая, и подлое тело похотливо изгибается, требуя ласки.
- Устоишь, амазонка? – спрашивала Богиня у меня. – Живым – живое!
Какое устоять – я ровно расплавилась вся! И оказалось, что не она, а я стою у него за спиной, касаюсь плеч, погружаю пальцы в намокшие от пота волосы… Только волосы эти вдруг стали тёмными. Мужчина запрокинул голову, выдыхая сквозь сжатые зубы – я узнала Александра. А тело, знай себе, тянулось, льнуло к нему!..
Вырвалась из сна, тяжело дыша. Жаркая ночь была, и постель подо мной жаркая, сбившаяся, влажная. Проснулась, и уже понимала, как изгибает меня в тяжкой истоме. И страшно, и тошно, и сладко!
Никогда этого не было прежде со мной. Двадцать лет как во льду жила, пока Марк не разбудил. После же, когда случалось мне вот так возгореться, он был рядом. И в такие ночи не знала я ни сдержанности, ни стыда. Отчего же теперь, когда его нет, тело словно обезумело? Неужто не понимает, глупое, что некому тоску утолить?
Или это меня Богиня испытывает? С чего бы иначе обернулся мой единственный чужим, почти незнакомым мужчиной? С того ли, что внешне едва похож? Жестока она, моя Богиня. Великая Мать учила, что люба ей лишь суровая девственность. Но судьба каждой девы – стать женщиной, познать сладость любви и восторженную боль материнства. Расцвести и созреть плодом, не облететь пустоцветом. Когда бы иначе было, не стала б она облегчать роды, помогать младенцам появляться на свет. Или нет для неё греха в любви, а просто не повезло девственной охотнице повстречать того единственного, ради которого не жалко воли и красоты? Не потому ли послала мне этот сон, что я совсем не понимала её прежде? Корила себя за любовь, а надо было покориться ей. А теперь чего Богиня хочет? В чём я опять неправа?