Забегаловка была убогой в сравнении с любым городишкой, где появлялись какие-никакие купцы. В Танаисе купцы водились только местные, проезжих – никого. Хороши бы мы были, если б стали искать здесь гостиный двор. Такого на этих задворках обитаемого мира не наблюдалось. А в харчевне гужевались в основном рыбаки. Этот промысел, кажется, был в Танаисе одним из главных. Только и рыбачили неподалёку от города, тоже боялись.
Внутри человек с десяток тянули вино. Пили скучным греческим обычаем, разводя водой в половину. И искоса глядели на меня. И думали: «Вот сидит Меч Истины!» Они не знали, что Меч Истины – это здоровенный такой лоб, на котором вся латинская учёность написана. А вот этот желтоволосый - всего лишь подручный, мастер сплетни собирать по углам. В сплетнях потом кто-то умный разбираться будет. А подручному простительны и чарка, и арфа, и по девке на каждом колене. А Меч Истины может посмотреть так, что от него в страхе шарахнутся. И слова лишнего не обронит, всё со смыслом. И если теперь меня называют так, придётся соответствовать.
Низкий глуховатый голос неслышно произносит за плечом: «Ага, именно так. Exegi monumentum …» Я удерживаюсь, чтобы не обернуться. Всё равно там никого нет. Есть только голос, который я не могу забыть. И он насмешничает, и я снова чувствую себя щенком.
Что ты здесь делаешь, Лугий?
Ничего осмысленного. Сижу и соответствую. Задумчиво пучу глаза в стену и воображаю, будто похож на умного. Кто-то может поверить.
Короткий хмык и приговор: «Каникулы здравого смысла. И всё же, что ты ДЕЛАЕШЬ?»
Делаю? Я не делаю ничего. Уже много месяцев. Тоскую по Визарию. Как будто за этим я сюда пришёл.
Ну, хвала рассудку!
Нет, я подожду возносить хвалу рассудку. Для начала надо разговорить этих ребят и узнать что-нибудь дельное. Иначе ты, орясина, изведёшь меня своими усмешками. Очень раздражающая манера, чтоб ты знал!
Почему-то мне стало легче, когда я подумал о нём живом. И обругал, как привык. Это было так, словно он послал меня в разведку, а сам не мозолит лишний раз глаза, потому что кто же станет откровенничать с ожившим клинком. Визарий, знаешь, в чём твоя беда? Ты слишком правильный, это многих бесит. Вот я – неправильный со всех сторон, и поэтому меня не боятся. Сейчас я к ним подойду, и они со мной поговорят. А в умных мы будем дома играть.
Итак, они пили, я подошёл. Тоже заказал выпить. Они подвинулись и пустили за стол.
Я пришёл в харчевню без арфы. Не пелось мне, и уже давно. Какая к бесу арфа, когда на душе все кошки Танаиса скреблись и завывали. Но у этих ребят арфа была, я спросил позволения потрогать струны. Они дали молча, но глядели с интересом.
Петь, как и прежде, не хотелось. К тому же на пороге нарисовался зачуханный монашек Пётр и начал сверлить меня неодобрительным взглядом. Порицать мои излишества, стало быть. Хотя я пока в излишества не впадал. Эх, провалиться тебе!
- Играешь что ли? – спросил рябоватый рыбак, хозяин арфы.
- Играю. Я даже пою.
- Ну, давай, спой тогда.
Рябой отодвинулся, чтобы под локтем не мешать. И я запел – впервые за много месяцев. И, кажется, это пела моя неутолённая боль. Потому что прежде не приходили ко мне такие жестокие слова:
Брат Йона праведником слыл:
Ходил исправно он к обедне,
Постился, рьяно бога чтил
И христарадничал для бедных.
Морил аскезой он себя,
Всем сердцем ближних возлюбя.
Однажды в некий городок
Забрёл наш Йона волей божьей:
С собой сума и посошок,
Подошвы стёрты бездорожьем.
Старался он не для себя,
Всем сердцем ближних возлюбя.
А город праздновал вовсю:
Вино, еда, срамные девки,
Да в каждом доме – по гусю,
Да под заедки и запевки.
Вот так гуляли не скорбя
И жизнь по-полному любя.
Устал шарахаться босой
И сел на лавку при палатах,
Где торговали красотой –
Не разглядел вертеп разврата!
Там ржали, чистоту губя,
И так и этак вот любя.
Услышав визг, посудный звяк
А ахи-охи из оконца,
Наш Йона распалился так,
Что в белый день не взвидел солнца.
Остолбенел он, весь кипя –
А там всё охали, любя.
Под вечер праведник вскочил
И проклял вслух оплот разврата.
Но этот акт не омрачил
Банальной прелести заката.
А сверху бог глядел, скорбя
И чистоту его любя.
Иона думать не привык:
Сорвал со стенки факел яркий,
Метнул в окно – на шторах блик,
А на столе занялись чарки.
Внутри все были вне себя
И отошли к богам, любя.
- Наказан грех! Разверзся ад! –
промолвил Йона, торжествуя.
Но рухнул на него фасад,
Впечатав в землю обалдуя.
Шипели угли, не скорбя,
Не чувствуя и не любя.
В небытие вступает брат:
В ошмётках гари, в чадной вони.
Направо – рай, налево – ад,
А посерёдке – Бог на троне.
Сандали божьи теребя,
Припал, восторженно любя.
- Вставай с колен, несчастный брат,
проживший сиро и убого.
Судить, кто прав, кто виноват –
Не твой урок, работа бога.
В аду сто лет держать тебя,
За праведность твою любя!
Ты, недалёкий, уж прости,
Теперь меня не оконфузишь!
Сказал же ясно: не суди,
Тогда и сам судим не будешь!
Рыбаки похохатывали, я и прежде умел сочинить подходящую к случаю похабень, чтобы таких ребят поразвлечь. Краем глаза цеплял Петра: он не стал подходить, присел на краешек лавки у входа, нахохлился. Вот так, и не надо ко мне в друзья лезть!
- А ты ничего, Меч, - осклабился хозяин арфы. – Мы думали, ты это… как этот…
Красноречивые ребята, просто заслушаешься! Ладно, слава богам, нет повода напрягаться. «Как этот» в устах рябого означает «суровый и страшный блюститель порядка».
- Не, я не как этот, я - как тот.
Ребятки с облегчением заржали. А один молодой и длинный рискнул спросить:
- Ты вправду можешь ламий найти?
- Не знаю. Ламий пока не ловил. С оборотнями было дело, а вот девок истреблять не приходилось. Я с ними как-то иначе обычно…
Снова посмеялись. И спросили про оборотней. И я распустил язык. Правда, как-то так уж получилось, что моя роль в той истории стала чуточку больше, а роль Визария слегка уменьшилась. Но он никогда не сердился на моё враньё, не рассердился бы и теперь. Я снова чувствовал его усмешку, он опять громоздился где-то за моим плечом и щурился одобрительно. Ладно, буду продолжать, если ты считаешь, что это правильно.
Меня давно интересовал один вопрос. Я и пришёл сюда, чтобы задать его кому-нибудь. Они перестали меня дичиться, и началось обычное рыбацкое враньё.
- Хорошая рыба была в Чёрном Омуте. Сомы с полменя - не вру!
Конечно, врешь, дядя! Что я рыбаков никогда не слыхал?
- Один мне лодку чуть не перевернул. Мы с Лином только приплыли, сети даже не развернули, как он вынырнул – и давай уток хватать. Скажи, Лин!
Лин по виду на трепло не похож – из курчавой бороды торчат одни настороженные глаза, кивает молча. А рассказчик – щуплый, говорливый мужичок, взахлёб продолжает:
- А ещё было – взяли столько рыбы, что едва лодку не перевернули, пока вынули сеть. Хорошая рыбалка была в Чёрном Омуте, говорю же.
Рябой кивнул:
- То-то, что была. Где он теперь, Чёрный Омут!
- Пересох что ли? – спрашиваю я.
- Сам ты пересох, - почему-то обиделся болтливый рыбак. – Поехали мы как-то с Лином по весне. Только вышли за излучину, а они уже там. Загалдели, в небе аж черно стало. Ну, мы и повернули обратно. Пусть стратег смотрит, кто там опять на деревьях висит.