Обратно мы шли молча. Поражение было полным, и тот факт, что над нами одержал победу враг, которого мы не только не видели, но еще и не знали, есть ли он вообще, оптимизма не добавляло. Я лично шел на автопилоте, мало реагируя на окружающее. И хотя мы шли довольно долго, часа полтора как минимум, но в моей памяти отчетливо запечатлелся финал: я стою и тупо пялюсь на человека, спящего на заднем сиденье Пашиного "Форда". Светловолосый, с тонким аристократическим носом, узенькой полоской аккуратненьких усиков, с умиротворяющей улыбкой на губах - убил бы гада! Мы тут с ног сбиваемся, испереживались все, а он спит!
Однако разбудить Вадьку оказалось сложно. То есть просто невозможно. Но на этом его вклад в сегодняшний вечер не закончился: когда мы собрались ехать, выяснилось, что Вадим занял все заднее сиденье. Переполненные самыми добрыми чувствами к потерянному и вновь обретенному другу мы долго препирались, кто же все-таки не поедет. В конце концов мы с Ленкой просто ушли, прихватив пакет с моим щитом, предоставив Степану следить за Вадькиным телом во время транспортировки его домой. Сами же мы решили прогуляться немного пешком, благо домой было не очень далеко. Мы сговорились назавтра созвониться и на этом такой длинный день закончился.
Наутро я позвонил Павлу, но он не смог меня ничем порадовать: Вадим спал и добудиться его было по-прежнему невозможно. Договорились созвониться попозже.
Ленка тем временем решила навестить подругу. Я не стал спорить, а втихаря даже порадовался: я собрался заняться своим щитом. Вчера, по пути домой я купил двухлитровую бутыль "кока-колы" и замочил в ней свои железки. С утра проверил и удивился, настолько они отличались от вчерашних. Полностью, конечно, ржавчина не исчезла, но уже и не была главным украшением. Проводив Ленку, я слил "кока-колу" и принялся протирать железки, укладывая их в тот узор, который постарался запомнить в подземелье. Получалось не плохо, я имею в виду, что запомнил я, похоже, правильно.
Рисунок вышел странным. До сих пор я считал, что гербы на щитах рисовали, а не выкладывали из железа. Может и на этом щите когда-то было что-то нарисовано, но деревянная основа не сохранилась, а потому узнать доподлинно уже не удастся. Да и не это главное - рисовали или не только. Я с удивлением смотрел на получившееся изображение и думал: неужели подобное имело место в европейской геральдике? Впрочем, специалистом в этой дисциплине я себя не считал. Больше всего получившееся изображение напоминало схематично изображенного человека с протянутой рукой, в которой он держал нечто напоминающее сложно изображенную розу, выполненную наоборот с необычайной тщательностью. Вокруг фигуры было выложено два ряда металлических полос, по форме напоминающих гербовый щит. На этих полосах когда-то было что-то написано, но из-за ржавчины ничего невозможно было разобрать, так, отдельные буквы вперемешку с разновеликими кавернами. С полчаса я пробовал прочитать надпись, но кроме двух букв, расположенных на разных полюсах, так ничего и не смог разобрать. В конце концов я бросил это занятие, потянулся и принялся размышлять, чем бы заняться.
В итоге я решил пройтись по городу. Не по своему Ласнамяэ, а по старому Таллинну, по центру. Больной я на это: если уезжаю куда-нибудь из Таллинна, то уже через день сосет в груди и тянет обратно. Ностальгия, наверно.
Перед выходом я еще раз позвонил Паше. Новостей не было, все оставалось по-прежнему: Вадим спал и на внешние раздражители не реагировал.
Прибыв на место я сразу же поднялся на Тоомпеа и пошел не торопясь на свою любимую смотровую площадку возле Домского собора. Подошел к несостоявшемуся входу в подземелье и заглянул в колодец. Несколькими метрами ниже была заделана в стены толстая решетка и сверху уже успели накидать всякого мусора: пакеты от гамбургеров, сигаретные пачки, палые листья, какие-то ветки. Я хмыкнул, представив, что было бы, если бы мы решили лезть через этот лаз. Хорошо, что не решили!
На самой площадке почти не было народу: финны еще не проспались после четырехчасового вояжа из Хельсинки в Таллинн, самих таллиннцев тоже не было видно, единственно торговцы сувенирами обреченно ждали своих клиентов. Я все так же не спеша прошел вдоль выставки картин, какие-то пропуская мимо, какие-то разглядывая более внимательно. Особенно мне понравилась серия маленьких, не больше книжного формата, картинок, выполненных в оригинальной манере: те же Таллиннские виды, что и всюду, но цвета и манера рисовать были таковы, что возникало ощущение, будто картины написаны тогда же, когда были построены все те здания, которые нарисованы на картинах.
Я надолго застрял возле этих картин, настолько, что продавец начал коситься на меня неодобрительно, поскольку покупать я явно не собирался. Но и попросить меня не загораживать товар он тоже не мог, поскольку в радиусе пятидесяти метров не было никого, кроме нас с ним и еще пары торговцев. Из вредности я постоял еще несколько минут, а потом продефилировал дальше.
Я уселся на парапет, свесив ноги наружу, выудил из кармана пакет с жареным арахисом и принялся грызть орехи и смотреть на город. Никаких особенных мыслей не было, взгляд просто скользил по ярко-красным крышам, ни на чем не задерживаясь надолго. Да и о чем думать? Обо всех тех странностях, что случились с нами за эти несколько дней? Было чертовски мало информации, мы слишком мало узнали, чтобы делать какие-то выводы. А где взять больше? Вот об этом стоило подумать, но у меня не было ни малейших идей, где можно что-нибудь узнать. Не пойдешь же в библиотеку и не спросишь: нет ли у вас книг про золотистое сияние, освещающее подземные коридоры под городом Таллинном? На выходе тебя точно может встретить бригада широкоплечих бритоголовых ребят с рубашкой с очень длинными рукавами.
Но и оставлять все так, как оно есть, нельзя. И единственной ниточкой, которая у нас в этот момент была, являлся Вадим. Почему-то мне казалось, что когда наш спящий проснется, у нас появится зацепка. Оставалось дождаться пробуждения.
Орехи кончились. Я смял пакетик, сунул его в карман, и, по-прежнему не торопясь, направился к Домскому соборую. Предстояло решить, куда я пойду дальше: спущусь вниз или поброжу еще по Тоомпеа. Но совершенно неожиданно для самого себя я свернул и вошел в собор. Захотелось вдруг посмотреть на гербы.
В Домском соборе находится одна из крупнейших коллекций гербов в Европе. Причем настоящие, не копии, оригинальные, из дерева, с позолотой, большие, не очень и просто громадные. Раньше они были расставлены вдоль стен, можно было подойти и рассмотреть их подробно, но недавно их развесили по стенам, некоторые достаточно высоко, и зрелище нависающей над тобой громады впечатляло.
Чтобы попасть собственно в собор надо было спуститься по лестнице. У ее подножия лежит плита уже очень сильно стертая ногами многочисленных туристов. Остальные плиты, покрывающие пол тоже не новые, но эта резко выделяется даже среди них. Дело в том, что под этой плитой похоронен местный, таллиннский Дон Жуан, и по преданию, если встать на эту плиту и загадать желание, то оно непременно сбудется. Экскурсоводы обязательно упоминают об этом факте, а туристы непременно хотят загадать желание.
Я тоже встал на нее. Некоторое время я стоял и пытался придумать желание. Получалось плохо. В конце концов я махнул рукой и пожелал, чтобы Вадим проснулся не позднее сегодняшнего вечера. И уже сходя с плиты, подумал: "Хорошо бы, чтоб приключения наши не заканчивались."
Вы были в готических соборах? Если были, то наверняка обратили внимание, что в них стоит очень гулкая тишина, настолько, что слышишь случайный вздох из совсем другого конца собора. И вместе с общей торжественностью эта отчетливость вызывает благоговейную дрожь по телу. Подавляемый величественностью собора волей неволей начинаешь вести себя тихо, где-то даже смиренно.