Но второго удара не последовало. Ленка уронила подушку мне на живот, улеглась сверху и о чем-то задумалась. С минуту я ждал продолжения, но Ленка молчала.
- Над чем медитируешь?
- Как ты думаешь, сколько лет дяде Ване?
Теперь и я задумался. Вопрос был хороший. Ни я, ни кто другой, я уверен, до сих пор не задавался вопросом о возрасте дяди Вани. А между тем это была тайна покрытая самым непроницаемым из всех мраков. Когда я его увидел в первый раз, тысячу лет назад, в самом начале этой истории, он выглядел как столетний дед. Ведь именно он был тем самым дедком, который выползал в течении получаса из автобуса, дав тем самым нам с Ленкой возможность неспешно подойти и сесть.
(Сам я не узнал его, да и не особенно вглядывался тогда. Ну дед, ну старый, ну долго вылезал из автобуса, за что ему спасибо! Дядя Ваня сам признался потом.)
После, во время поединка с неизвестным киллером-неудачником он был моложавым, но все-таки достаточно пожилым человеком, по крайней мере внешне, хотя завалил он того прибалта очень бодро. Я бы даже сказал - по молодому.
Следующая наша встреча произошла в подземелье, и там я его тоже не очень разглядывал на предмет возраста. Я просто сразу узнал его в том человеке, который поджидал нас в погребальной комнате, мельком отметив только, что сейчас он кажется помоложе, но списал тогда все это на темноту, усталость, нервы и почти сразу же забыл об этом.
То есть получалось, что дядя Ваня чем дальше, тем становился моложе, а это уже попахивало мистикой, или, на худой конец, контрамоцией. Но с контрамоцией связываться не хотелось по двум причинам: во-первых, я лично о ней ничего не знал, а о ней самой прочитал у Стругацких, а во-вторых, все равно не получалось. Дядя Ваня молодел значительно быстрее, чем это может быть в условиях контрамоции, которая по определению есть жизнь в обратном потоке времени. То есть, день за днем, час за часом. Но, опять таки, что мы знаем о контрамоции?
- Вопрос на засыпку. - Подвел я итог своим раздумьям.
Мы даже не стали прикидывать, как это можно будет выяснить: придет время и дядя Ваня или сам скажет, или выясниться другим способом. Поэтому мы спокойно заснули.
Сегодня же, во время моего очередного рейда по городу, мне почему-то вспомнился этот разговор. Наверно, все эти люки и проходы, за ними скрывающиеся, навевали на мысли о вечном. Эти камни, паутина, пыль были свидетелями каких-то событий, значительных или не очень, хранили в своей памяти прошедшие мимо столетия. Как дядя Ваня. Когда он начинал рассказывать о каких-нибудь событиях из прошлого, то делал это с уверенностью очевидца. Представьте, что некто рассказывает вам о новом фильме. Всегда будет ясно, смотрел он его сам или где-то прочитал о нем. Разница в нюансах, в мелких деталях, которые позволяют очевидцу говорить с той подкупающей уверенностью, которую не подделать. Так и дядя Ваня: он не настаивает на своей версии событий, но ты веришь ему безоговорочно. Сомнения возникают потом, когда ты начинаешь сравнивать то, что слышал сейчас с тем, что ты знал до этого. Но когда дядя Ваня говорил ни тени сомнения у тебя не возникало.
За такими размышлениями я совершенно автоматически поддел маленьким ломиком очередной люк и отвалил его в сторону, прямо под ноги прохожему, которого не заметил. Прохожий неожиданно встал, как вкопанный, будто вспомнил нечто очень важное, и тем самым избежал падения люка на ноги. Люк, громыхая и подпрыгивая, улегся на мостовой в пяти сантиметрах от его ног, а прохожий резво продолжил свой путь шагнув по люку, но не заметив его.
Вот еще одна странность, в дополнении ко всем прочим. Мы ходим по городу увешанные холодным оружием, в самых неожиданных местах, иногда многолюдных, ворочаем тяжеленные чугунные люки, а окружающие никак на это не реагируют. Дядя Ваня, после той памятной ночи, когда все выключились у камина, помимо прочего, обрадовал нас новостью, что мы теперь все потенциальные волшебники. Правда, радоваться нам не стоило, поскольку из всех нас только Ленка и стала учиться чему-то - до сих пор не знаю чему! - но кое-какие способности проявились и у нас. Степашка, к примеру, теперь мог прикуривать от пальца, чему немало порадовался, но радость его была не долгой: тяга к никотину у него начала выветриваться с космической скоростью. Я получил способность видеть в темноте: теперь я мог читать мелкий газетный шрифт в кромешной мгле так же ясно, как и при свете солнца. Небесполезный талант, особенно если учесть, сколько колодцев и подземных ходов я облазил за последнее время, и далеко не все из них имели отношение к тем, что искали мы. В смысле, были без золотистого свечения.
Это снова было не то, во всяком случае этот люк ничего такого не скрывал за собой, обыкновенный телефонный колодец. Снова облом. Я сел на край колодца, свесил ноги и задумался.
Что-то было не так. Что-то я не сделал. Но вот что? В течение этих двух недель меня постоянно свербило чувство, что мы упустили нечто важное. Но что? Помочь мне никто не мог, потому что я сам для себя не мог связно выразить, в чем проблема. Кроме того, элементарно было не до того: утром и вечером изнуряющие тренировки, днем бесплодные поиски, изматывающие своей безрезультатностью не меньше тренировок - поэтому саднящее чувство обеспокоенности немного смазывалось, и только перед тем как уснуть напоминало о себе, но среагировать не получалось: засыпал. И вот теперь, сидя и болтая ногами, у меня вдруг неожиданно появилось пара минут, которые я мог посвятить раздумьям. И сразу же столкнулся с проблемой: я не знал, в каком направлении искать разгадку. Я вообще не помнил, с чем связана моя проблема. Вот есть проблема, но это и все, сама проблема, как факт, но ни малейшего намека, о чем или о ком. Я обреченно вздохнул и посмотрел по сторонам. Не в поисках подсказки, а просто так, от безысходности.
Вокруг стояли дома, двух- и трехэтажные, нависающие над головой наподобие свода в подземных ходах под этим городом. Это была улица, известная как самая узкая улица Таллинна, по ширине аккурат с рыцарское копье. Я представил, глядя вдоль улицы, как при сдаче ее в эксплуатацию, на одном конце стояли бургомистр и прочие уважаемые жители города, а в их сторону ехал рыцарь, верхом, в полном доспехе, положив копье поперек седла и царапая наконечником стены домов. Ветерок колышет перья плюмажа, из открытого забрала торчит нос рыцаря, отчаянно сдерживающего зевок, на левой руке висит щит, постукивающий по боку коня. Солнечные лучи, невесть как попавшие на эту зажатую со всех сторон домами улочку, освещают на щите герб...
Я вспомнил. Вспомнил легко, настолько легко, что удивился, почему этого не случилось раньше, ведь это так просто!
Куда мы шли, когда Вадим проснулся от своего летаргического сна и пошел с нами в очередной поход в подземелье? А шли мы в Домский собор, где я накануне обнаружил некую странность в устройстве одного из саркофагов, стоящих там.
Как Вадиму удалось переориентировать нас, чтобы мы напрочь забыли о своем первоначальном решении и пошли в заранее приготовленную ловушку? Вопрос, не требующий моментального ответа. Дядя Ваня наверняка сможет дать достойное объяснение. А вот почему это случилось? Потому ли, что он должен был нас привести в определенное место, или потому, что нас нельзя было пускать в Домский собор? Если так, то что мы там могли увидеть или найти? Что бы оно нам дало, это новое знание? Я, правда, склонялся к мысли, что верен первый вариант: Вадим должен был нас привести в определенное место. Но подтвердить это так с ходу я не мог, а у Вадима спросить было невозможно. Зато можно было пойти и посмотреть, что же такое скрывает старый саркофаг.
До Домского собора было рукой подать, в буквальном смысле - завернуть за угол. Как обычно, в нем было пусто, во всяком случае я не увидел никого, кроме одинокой бабульки возле входа, всецело занятой своими заботами. Я не торопясь обошел по кругу собор и подошел к западной стене, возле которой и покоились останки Ивана Федоровича Крузенштерна и неизвестного рыцаря. Я оглянулся - никого по прежнему не было, - и втиснулся между стенками саркофагов. С мечом за спиной это было значительно сложнее, чем раньше, но я справился. Еще раз оглянулся и повернул выступ.