– Пожалуйста, успокойтесь!
– А как мне успокоиться? Вы, майор королевской армии, прекрасно знаете, что генерал Михаилович проигрывает войну с коммунистами, что союзники повернулись к нему спиной. Вы знаете про бомбардировки?
Неманя кивнул головой.
– Бомбы союзников падают на дома мирных жителей, они убивают сирот… Да, иной раз и немцам достается, но какое это имеет значение? Цель бомбардировок вовсе не германские силы, а гражданское население, голый и босый народ… Впервые они устроили это двадцатого октября прошлого года, среди бела дня, в среду. Погибло более двухсот пятидесяти человек, среди них много детей. Всех их мы похоронили в братской могиле.
Крсман прервался на минуту, чтобы допить пиво и заказать официанту очередные две кружки.
– Они опять ударили в конце марта этого года, среди бела дня. Убили около сотни человек, бомбы падали даже на городское кладбище. И, представьте себе, они не пощадили даже соборную церковь, одна из бомб угодила прямо в алтарь… А немецкие объекты были лишь слегка повреждены. В следующий раз бомбили в Великую субботу, потом на Пасху… И это – наши союзники, наши освободители!
– А вы знаете, что цели этих бомбардировок определяют Тито и его штаб?
– Да, я слышал от одного надежного человека, что именно коммунисты наводят бомбардировщики на цели. Я не хотел в это верить. Но вы только посмотрите, что они наделали в Лесковаце. Бомбили именно жилые кварталы. Понимаете? Никакие это не стратегические бомбардировки! Это коммунисты уничтожают своих классовых врагов. Будто нам здесь этих немцев не хватает…
– Этим утром я наблюдал за расстрелом. В самом центре Ниша… Разве перестали производить экзекуции в Бубне?
Крсман глубоко вздохнул, опять вытер орошенное потом лицо и нервно оглянулся, отыскивая взглядом официанта.
– Да, с тех пор как в помощь эсэсовцам прислали нового человека, который быстро… как бы это сказать… заработал репутацию настоящего убийцы.
– Это майор Канн?
– Да, именно он. Вы его знаете?
– Слышал о нем кое-что.
– Да, да… – завертел головой Крсман. – Он… Он – самый ненасытный кровопийца из всех, что побывали в Нише с начала этой несчастной войны. Он расстреливает, я бы сказал… не из практических соображений. Он делает это ради собственного удовольствия. Два-три раза в месяц.
– Какую должность он занимает в фельдкомендатуре?
– Никто этого не знает. Говорят, что он время от времени покидает город. Что-то там ищет. Его все время видят в компании с Марко Шмидтом, это археолог-фольксдойче. Как только этой зимой начались странные убийства, он еще ревностнее принялся арестовывать и расстреливать. Хотя, говорят, это совсем не входит в его обязанности.
– Что за убийства?
– Кто-то убивает немецких солдат. Причем очень жестоким образом. Чего только народ не рассказывает… Говорят, солдат находят с оторванными руками и ногами, а то и разорванными на мелкие куски. Говорят, что кто-то пьет их кровь…
– Кровь?
– Да. Но только все это пустой треп. Знаете, люди живут в постоянном страхе, вот и выдумывают черт знает что, стремятся все преувеличивать.
Неманя замолчал, углубившись в собственные мысли. Он помнил, какое задание ему поручено и что нужно для этого сделать. Он знал также, кого следует отыскать. Но только он никак не мог понять, почему это так необходимо. Почему его именно сейчас послали в Ниш? Почему именно сейчас стали происходить эти странные вещи? И наконец, почему Драгутин пишет письма именно ему, хотя он причинил горе очень многим людям, у которых ему следовало бы попросить прощения?
Отдавшись этому водовороту вопросов, Неманя невольно обронил вслух одно слово:
– Аненербе…
Крсман, допивавший неизвестно которую по счету кружку пива, удивленно поднял брови и спросил:
– Вы что-то сказали?
– Нет, нет, – замотал головой Неманя. – Просто я мысленно унесся в далекие края! Ничего серьезного. Не пора ли нам уходить?
– Конечно, господин Лукич!
Они встали. Крсман подозвал официанта и рассчитался с ним, после чего направился вслед за своим гостем.
Когда они выходили из сада при ресторане «Афины», Немане показалось, что кто-то опять спросил его:
– О чем ты сейчас думаешь?
10
Поднимаясь по массивной лестнице, покрытой красным ковром, Отто фон Фенн размышлял об утонченной красоте здания, где разместилось командование гарнизона. Снаружи оно напоминало гигантскую черепаху, огромный фасад был украшен колоннами в римском стиле, в то время как внутри, за толстыми стенами, царили германская практичность и экономия пространства. Было совершенно очевидно, что все это задумал и осуществил венский архитектор. Фон Фенну было приятно бывать в таком месте, резко контрастирующем с балканской захудалой провинцией, каковой был Ниш какой-нибудь десяток лет тому назад. Здание фельдкомендатуры высилось на правом берегу Нишавы, в непосредственной близости от старой турецкой крепости. Здесь отчетливо проступала шизофреническая сущность Балканского полуострова. Ниш был настоящим воплощением этой сущности. Над красными черепичными крышами возвышались колокольни соборной церкви и Свято-Никольского собора, а совсем рядом вздымались в небо минареты мечети Ислам-аги. Беленькие домики из самана и деревянных брусьев стояли рядышком со зданиями, выстроенными из солидных материалов в австро-венгерском стиле с приметами модерна. В Нише сошлись Азия и Европа, новое и старое, прошлое и будущее, святое и мирское, богатство и нищета, земля и камень, коммунисты и националисты, предатели и патриоты…
Люди…
…и звери.
Все это где-то там, за надежными стенами здания бывшей городской управы и резиденции Моравской бановины[33]. Но чем больше Отто фон Фенн старался постичь противоположности, которые волею судеб переплелись на этом клочке земли посреди Балкан, тем сильнее закрадывался в его душу какой-то безотчетный страх, вызванный безумием, которое он отчаялся понять. Он обратился к лейтенанту Кестнеру:
– Несколько дней тому назад мне на глаза попалось донесение о порче части запасов говядины и конины. Как поступили интенданты с подгнившим мясом?
– Они собираются выкинуть его.
Фон Фенн молча кивнул. Когда они вошли в кабинет, полковник расстелил на рабочем столе одну из военных карт города и указал пальцем на район железнодорожного депо:
– Испорченное мясо следует переместить на склад номер одиннадцать. Сюда… И пусть его будет побольше! Отправьте туда все. И вскройте ящики, чтобы был ощутим запах.
– Вы хотите сказать – смрад? – не сумев скрыть отвращения, переспросил Кестнер.
– Как вам больше нравится… Этот склад стоит вплотную к железнодорожному депо. Поставьте часовых здесь, здесь и здесь. Пусть одно подразделение в полной боевой готовности расположится в нижнем блоке, у входных ворот. Второе займет позицию вот тут, наверху. Мы будем в кабинете начальника складов. Пусть нам принесут туда еду. И пиво.
Кестнер с удивлением посмотрел на командира:
– Слушаюсь! Еще что-нибудь?
Фон Фенн сунул руку в карман, вынул оттуда связку ключей и протянул ее Кестнеру:
– Пошлите солдата ко мне на квартиру. В спальне стоит деревянный шкаф. В нем находится мой охотничий карабин, завернутый в желтую непромокаемую ткань. Пусть он принесет его сюда.
– Вы собираетесь на охоту?
– Можно сказать и так.
– На куропаток, в Южную Мораву?
– Не совсем… – пробормотал полковник, переводя взгляд на адъютанта, растерянно топтавшегося у стола. – Сегодня, Кестнер, мы будем охотиться на нечто более дикое.
11
В то утро Петриня Раевски накормила живность, повырывала сорняки за домом, срезала несколько роз и послала детей к сестре, в Нишку Баню. Сготовила обед – бледный супчик с несколькими зернами фасоли из мешка, который неизвестный доброжелатель перекинул через их забор две недели тому назад. Войдя в дом, она остановилась перед иконой семейного покровителя, святого Луки, и зажгла под ней лампадку, стараясь не замечать трещину в стене, появившуюся после пасхальной бомбардировки. Пробормотала недолгую молитву, после чего уселась за стол и принялась чистить яблоки.