– Пусть тебя это не волнует… – Вытащив нож из его живота, он добавил: – Скоро у тебя не станет ни глаз… ни носа, ни ушей, ни языка…
17
Ночь опустила с горы Ястребац на Ниш пурпурные облака, которые пролили на город вялый летний дождь, как кровь из раны на теле… Стоя у забора железнодорожного депо, полковник Отто фон Фенн смотрел на тусклое мерцание лунного света на стальном стволе карабина. Немного поколебавшись, он передернул затвор и загнал в патронник патрон. Посмотрев сквозь прицел на бледный круг луны, он повернулся к своему адъютанту:
– Что вы там все царапаете в своей записной книжке, Кестнер?
– Это мой военный дневник, господин полковник.
– Вы ведете дневник? Зачем вам это?
– Я думаю, после войны… – Кестнер заколебался; очевидно, ему стало стыдно. – Обработаю это и издам книгу. Людям наверняка будет интересно, как мы воевали, где мы были и что делали…
– Мне кажется, после войны людям будет не до чтения, им и без того будет чем заняться.
– Но наверняка их заинтересует, как ковалась великая победа рейха над врагами государства!
– Кестнер… – пробурчал фон Фенн, подгоняя на карабине прицел.
– Да, господин полковник?
– Не говорите глупостей.
Лейтенант Кестнер захлопнул записную книжку и со смущенным лицом двинулся вслед за фельдкомендантом. Фон Фенн шел вдоль забора, внимательно изучая окрестности. На северо-востоке текла Нишава, ее легко было заметить по рядам пирамидальных тополей, росших по обоим берегам. Железная дорога вилась в восточном направлении, пересекая Нишаву по стальному мосту как раз в том месте, где виднелась островерхая крыша кожевенного завода.
Он приказал своим людям устроить засаду. Что-то подсказывало ему: зверь попытается напасть именно нынешней ночью. Полковник не мог рационально объяснить свое ощущение, хватало того, что и нынче ночью на небе сияла холодным светом зловещая луна. И что именно лунный свет, серебристый совсем как пули в патронах его карабина, изливает на землю холодные волны ужаса, что-то такое, что ощущается всей кожей, нечто чужое, злое.
Вдоль ограды, точно в указанных местах, инженеры установили особые ловушки. Каждая из них представляла собой растяжку – нехитрую комбинацию из невидимой лески, соединенной с чекой осколочной гранаты. Это практичное устройство было готово в клочья разнести любого, кто сегодня ночью приблизится к депо.
А если этого будет недостаточно…
Фон Фенн крепко сжал свой карабин.
…тогда сгодится серебряная пуля.
18
Запах крови щекотал его ноздри. И непонятно почему, но ему это нравилось.
Он смотрел на мертвого Марко Шмидта, как шофер смотрит на раздавленную им собаку. Вытянувшись на земле, археолог уставился неподвижными глазами в некую точку на сумрачном небе. Белая рубашка под грязным пиджаком покраснела от крови. Из горла торчала рукоятка не слишком острого, но необыкновенно красивого кинжала.
Неманя нагнулся и вытащил нож из мертвого мяса, в котором тот увяз, как меч в камне.
Он с интересом осмотрел оружие, которое, собственно, таковым и не было, потому что кинжалы такого рода предназначены не для сражения, а для парада. Эсэсовские офицеры носили их на боку, прикрепленными к специальному кольцу, как своеобразный знак отличия, доказательство арийского происхождения. Рукоятка была из слоновой кости, а тупое лезвие – из благороднейшей стали. Неманя с удивлением понял, что кинжал интересует его больше, нежели труп.
Однако это вовсе не удивляло его: Неманя в своей жизни видел слишком много трупов переставших что-либо значить в этом мире бывших людей, но ни разу не доводилось ему держать в руках почетный эсэсовский кинжал.
Платком он стер с него кровь и поднял лезвие к глазам. На тупом клинке готическим шрифтом были выгравированы слова: «Meine Ehre heisst Treue»[48]. На противоположной стороне было посвящение: «In herzlicher Kam-eradeschaft. Heinrich Himmler»[49].
Неманя заткнул нож за пояс и посмотрел на бледную луну, висящую в ночном небе. Он был сильно взволнован. Штурмбаннфюрера Канна он прежде воспринимал как холодного, расчетливого мужчину, но этот его поступок был, мягко говоря, совсем не логичным. Оставив труп Марко Шмидта, Неманя направился по тропинке к городу, мучаясь проклятым вопросом.
Что же, что заставило эсэсовского офицера так легко отказаться от почетного оружия, которое он получил за участие в «ночи длинных ножей»[50]?
19
Генрих Канн тщательно прикрыл за собой дверь и настороженно оглянулся.
Все было в порядке: железная кровать в углу, зеркальный шкаф, окно, сквозь которое лился серебряный свет луны. Слишком скромное жилище для высокопоставленного офицера СС.
В душе он всегда оставался аскетом. Единственная роскошь, которую позволял себе Канн, – длинные французские сигареты. Все остальное казалось лишним. Алкоголь, женщины из борделя, эксклюзивные рестораны «только для офицеров»… Все это существовало для тех, кто готов был проспать всю жизнь. Он же посвятил свою карьеру возвышенным целям. Вся его деятельность в Аненербе служила поиску одной-единственной вещи, которая обеспечила бы его гораздо лучше, чем снабжали себя спесивые чины в шитых золотом и серебром погонах.
Он подошел к столу и нежно опустил на него продолговатый сверток.
Снял плащ и бросил его на кровать.
Несколько мгновений он рассматривал ткань, в которую был завернут предмет, после чего не спеша принялся разматывать ее. С удивлением он обнаружил, что случайно прихватил с собой флаг Седьмого легиона Клавдия. На нем ясно читалось: «Legio VII Claudia». Закончив работу, Канн еще долго молча смотрел на лежащий перед ним предмет. И когда он наконец поднял меч, руки его задрожали.
Всю свою жизнь он мечтал об этом мгновении. Но ему даже в голову не могло прийти, что это случится в балканской глуши, в комнате, оклеенной давно вышедшими из моды австрийскими обоями, в самом конце войны, которая, по глубокому убеждению всех жителей фатерланда, должна была принести Германии блистательную победу. Он опять осторожно обернул меч флагом, опустил его в ящик и запер на ключ.
Канн ощутил во всем теле странную приятную дрожь. Усевшись на стул, он потянулся за одной из книг, которые были аккуратно расставлены на полке, и открыл ее.
Глаза пробежались по рядам рун…
20
Высоко в небе сияла луна – круглая дыра в тончайшей ткани вечности, сверкающий глаз демона, рассматривающего город… Город под ней казался скопищем сбившихся в кучу домов, разрезанных улицами. Купола храмов возвышались над этим кладбищем несбывшихся надежд, укрытым невидимой тенью гражданской войны и тихой балканской неизбежностью – первопричиной жизни и смерти.
Отто фон Фенн задумчиво смотрел в сторону проволочной ограды. За ней простиралась ночь – густая непроницаемая сеть. Весь северо-восток был залит серебристым лунным светом. Пейзаж выглядел призрачным и безлюдным, а ряды пирамидальных тополей вдоль Нишавы издалека напоминали неподвижное мертвое войско.
Укрывшись за вагонной тележкой, полковник лежал на плащ-палатке и думал о том, имеет ли вообще эта акция хоть какой-то смысл. Он знал, что солдаты и офицеры за его спиной откровенно посмеиваются, а по коридорам фельдкомендатуры давно гуляет слух о том, что он сошел с ума. Но его это ничуть не волновало. Таинственный голос в его голове неустанно твердил, что появление зверя именно здесь и сейчас имеет свой сакральный смысл… И что во всем этом деле именно для него прописана особая роль. Ему было неинтересно, чем все это закончится – победой или поражением, важно было до конца сыграть роль, определенную ему самой судьбой.
Стрелки его часов показывали четверть одиннадцатого, когда за оградой раздался непонятный шум.
Даже с этого расстояния отчетливо донесся сухой щелчок спускового механизма гранаты. Несколько секунд спустя мощный взрыв разорвал гробовую тишину ночи. Разлетевшаяся на куски северная часть ограды вместе с тремя бетонными столбами взмыла на воздух. Вскоре раздался надрывный вой сирены, зажглись прожектора, в депо вбежали солдаты под командой унтер-офицеров.