– Да! – Я дотронулся острием Осиного Жала до его пуза. – Если хочешь жить, ты скажешь, сколько заплатил тебе Этельхельм. – Я немного надавил на сакс. – Хочешь жить? Если скажешь, я пощажу твою шкуру.
– Признаюсь! – выкрикнул охваченный ужасом Хеорстан. – Он заплатил мне золотом!
– Три! – досчитал я и погрузил Осиное Жало ему в живот.
Хеорстан сложился пополам, а я, преодолевая боль в плечах, обеими руками дернул сакс наверх. Стон бородача перешел в сдавленный крик, когда он медленно повалился, обагряя кровью подстилку на полу. Он смотрел на меня, рот его открывался и закрывался, в глазах стояли слезы.
– Ты же обещал, что я буду жить! – ухитрился выдавить он.
– Обещал, – подтвердил я. – Только не уточнил, как долго.
Прожил он еще несколько мучительных минут, пока не истек кровью. Мереваль был потрясен, но не гибелью Хеорстана – ему слишком часто доводилось видеть смерть, чтобы сокрушаться из-за крови и предсмертных вздохов, – а фактом предательства Хеорстана.
– Я считал его другом! – воскликнул он. – Как ты узнал?
– Я не знал, но, если наш план могли выдать, я должен был знать. Поэтому и отправил Финана на юг.
– Но его ведь выдали! – заявил Мереваль. – Почему вы не остановили тех гонцов?
– Потому что я хотел, чтобы они достигли Тотехама, – объяснил я, обтирая лезвие Осиного Жала куском ткани. – Почему же еще?
– Ты хотел, чтобы… – начал Мереваль. – Но зачем? Зачем, бога ради?
– Потому что план, который я изложил тебе и Хеорстану, – сплошное вранье. Вот почему я хотел, чтобы враги узнали о нем.
– Так что же мы предпримем? – устало спросил Мереваль.
И я ему сказал. А на следующий день мы отравились на войну.
Часть четвертая
Вздох Змея
Глава одиннадцатая
Рассвет принес туман, который стелился по лугам, перебирался через римские стены и сливался с дымом, поднимавшимся из очагов Верламесестера. Люди вывели лошадей на улицы, священник раздавал благословение близ бревенчатой церквушки. Десятки воинов преклоняли колени, внимая негромкой молитве и принимая прикосновение пальцев ко лбу. Женщины тащили ведрами воду из городских колодцев.
За время короткой летней ночи никто не попытался сбежать из Верламесестера. Мереваль удвоил караулы у городских ворот и на стенах. Этим воинам предстояло остаться здесь в качестве гарнизона, тогда как остальные – сто восемьдесят человек под моим началом и две сотни под командой Мереваля – нападут на врага в Лундене.
Я проснулся задолго до того, как заря посеребрила туман. Натянул кольчугу, препоясался взятым на время мечом. Потом мне оставалось только сидеть на улице и смотреть на мужчин, идущих в бой, и на провожающих их женщин.
Бенедетта устроилась рядом. Она ничего не говорила. Алайна, всюду ходившая за Бенедеттой по пятам, расположилась на противоположной стороне улицы и с тревогой наблюдала за нами. Девочка гладила найденного где-то котенка, но ни на миг не отрывала взгляда от нас.
– Значит, ты уходишь сегодня? – произнесла наконец Бенедетта.
– Сегодня.
– А что будет завтра? Послезавтра?
У меня не было ответа на эти настойчивые вопросы, так что я ничего не сказал. Ворона спорхнула с крыши, подобрала что-то на площади и улетела. Знак ли это? Я во всем искал предзнаменования этим утром: присматривался к каждой птице в тумане, пытался припомнить сны, но ни в чем не угадывал смысла. Я извлек взятый взаймы меч и посмотрел на клинок: нет ли какого послания в темной стали? Ничего. Я убрал меч. Боги молчали.
– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовалась женщина.
– Все слегка побаливает, но и только.
По правде, тело казалось онемевшим, плечи болели, мускулы ныли, ссадины жгли, щека внутри распухла, голова гудела, а ребра были все в синяках, если даже не переломаны.
– Не следует тебе идти, – твердо сказала Бенедетта и, не дождавшись от меня ответа, повторила: – Тебе не следует идти. Это опасно.
– Война вообще опасна.
– Мы вчера вечером разговаривали с отцом Одой, – продолжила она. – Он уверен, что твоя затея безумна.
– Безумна, – согласился я. – Но отец Ода хочет, чтобы мы атаковали. Именно он убедил Мереваля перейти в нападение.
– Отец говорит, что это безумие угодно Богу, поэтому на тебе благословение. – В ее голосе угадывалось сомнение.
Безумие, угодное Богу. Не потому ли мои боги отказываются подать мне знак? Это же безумие христианского Бога, а не их собственное! В отличие от христиан, настаивающих, что прочие боги ложны и даже вовсе не существуют, я всегда признавал силу пригвожденного Иисуса. Так, может, христианский Бог дарует нам победу? Или же мои боги, прогневанные этой моей надеждой, покарают меня?