Ваормунд уже хватал меня за нащечник, но Осиное Жало оказалось проворнее. Оно проткнуло кольчугу и кожу, прошло через толстый слой мышц и погрузилось на половину длины ему в брюхо. Пытающаяся достать меня рука упала, верзила, скривившись от боли, отпрянул так быстро, что вырвал из моей руки сакс, так и оставшийся торчать из его живота. Среди прорезанных клинком металлических колец проступила кровь.
– Ты медлителен, – сказал я, подавшись назад. Это были первые мои слова, обращенные к нему.
– Ублюдок, – процедил он и, не обращая внимания на сакс в потрохах, снова бросился на меня.
До того он держался презрительно, теперь же в нем осталась только ярость. Ваормунд рубил Вздохом Змея, нанося короткие свирепые удары, от которых мой клинок звенел. Я вынужден был пятиться перед необоримой силой его натиска. Но гнев разгорячил противника, затуманил рассудок, и его удары, хотя и чудовищной силы, не сложно было отражать. Я дразнил его: называл безмозглым куском дерьма, говорил, что мать испражнила его, а не родила, напомнил, что по всей Британии идет молва, что он лижет задницу Этельхельму.
– Червяк, ты подыхаешь, – насмехался я. – Меч в брюхе убивает тебя!
Ваормунд понимал, что, скорее всего, это так. Мне доводилось видеть людей, оправившихся от разных ужасных ран, но удар в живот, как правило, оказывался смертельным.
– Ты будешь умирать медленно и в муках, – обещал я ему. – А меня люди запомнят как человека, прикончившего Этельхельмова подлизу.
– Ублюдок! – Ваормунд едва не рыдал от ярости.
Он понимал, что почти неизбежно умрет, но жаждал убить меня и тем самым спасти свою репутацию. Я встретил очередной замах Вздоха Змея, и от силы этого удара рука моя задрожала. Вздох Змея поломал немало клинков, но каким-то чудом мой заемный меч до сих пор выдерживал все испытания. Ваормунд сделал быстрый выпад, я отскочил и едва не споткнулся о камень. Верзила теперь ревел, наполовину от ярости, наполовину от боли. Осиное Жало глубоко засело у него в кишках, терзая их, и кровь просачивалась через кольчугу и капала на землю. Ваормунд попытался вырвать меч, но плоть крепко держала клинок, и стало только хуже. Оставив все как есть, детина сделал новый выпад, но уже не такой быстрый. Я отвел его клинок в сторону и совершил ответный выпад, целя ему в лицо, но потом опустил меч и нанес удар по рукояти Осиного Жала. Ваормунду было больно, я видел это по его глазам. Он отшатнулся, покачнулся, потом обрел новую ярость и новую силу. Ваормунд наседал отчаянно, тесня меня одним мощным ударом за другим, крякая при каждом усилии. Часть из них я отражал, от иных уходил, довольствуясь тем, что Осиное Жало убивает врага медленно, тем самым даруя нам время. Ваормунд слабел, но запас его сил был таким огромным, что мне приходилось пятиться к «стене щитов» Румвальда. Увидев, как я вогнал Осиное Жало в брюхо Ваормунда, мерсийцы разразились криками, но теперь они молчали, завороженные мощью этого великана, способного с мечом в животе атаковать с такой сумасшедшей яростью. Ему было больно, двигался он все тяжелее, но при этом не оставлял попыток зарубить меня.
Потом на западе пропел рог. Настойчиво пропел. Он доносился со стен, и звук этот наполовину остановил Ваормунда.
– Давай! – взревел Этельхельм. – Давай!
Он обращался к своей «стене щитов», приказывая наступать, уничтожить нас, закрыть ворота.
Ваормунд обернулся на миг на голос хозяина, и мой взятый взаймы меч, лезвие которого было все в зазубринах от яростных атак Вздоха Змея, проскользнул под косматую бороду и вошел в горло. Кровь струей ударила в знойный воздух. Верзила, полностью обессиленный, повернулся ко мне и краткий миг просто смотрел с явным недоумением. Он открыл рот, собираясь сказать что-то, но кровь потекла у него по губам, и Ваормунд медленно упал на колени на пыльный гравий, пропитанный его кровью. Он все еще смотрел на меня, но теперь как будто умоляя сжалиться. Но во мне не было жалости. Я снова ударил по рукояти Осиного Жала, и Ваормунд заскулил, потом повалился набок.