Потом позади меня послышались рев, крики, топот копыт; кто-то толкнул меня в спину, заставив опуститься на колени. Обернувшись, я увидел всадника, орудующего поверх моей головы длинным копьем. Следом появились и другие: всадники прибывали. Кличи мерсийцев звучали все громче. Я с трудом поднялся. Финан отбросил сакс и достал Похитителя Душ, потому что западных саксов оттеснили, дав нам место для длинных клинков.
– Круши их! – воззвал другой голос, и взгляд мой выхватил на миг Этельстана.
В блестящем шлеме из отполированной стали, окованном золотом, он врубался на скакуне в ряды уэссексцев. Пришел король-воин, славный в золоте, безжалостный в стали, длинным мечом поражая врагов. Его воины гнали коней вслед за ним, орудуя копьями, противник дрогнул.
Строй западных саксов просто рассыпался. Длинные копья мерсийских всадников доставали далеко, хотя в другой битве это имело бы мало значения. Лошадей легко ранить, а испуганная лошадь становится бесполезной для всадника. Но в тот день, у Ворот Убогих, конница мчалась яростным потоком, и вел ее король, рвущийся в бой. Грудь его жеребца была в крови, но конь скакал, вставал на дыбы, молотил тяжелыми копытами. Этельстан гнал воинов вперед, размахивая обагренным мечом, и наша «стена щитов», спасенная от гибели, воспрянула духом. Строй, такой короткий и уязвимый, устремился следом. Бритвульф вернулся и примкнул к атаке, призывая своих воинов следовать за ним. Потом конники Этельстана раскололи вражескую «стену щитов», и западные саксы рассеялись в панике.
Итак, один король пришел, а другой бежал.
– Иисус милосердный, – пробормотал Финан.
Мы сидели на нижней ступени лестницы, ведущей на верхние площадки, откуда убегали противники. Я снял шлем и бросил его на землю.
– Проклятущая жара, – буркнул я.
– Лето, – вяло отозвался Финан.
Все новые потоки воинов Этельстана вливались в ворота. Восточные англы, угрожавшие поначалу нам, побросали щиты и давали понять, что происходящее в городе их не касается. Некоторые вернулись к воротам в поисках эля. Они делали вид, что не замечают нас, а мы не замечали их. Иммар принес мне Осиное Жало. Меч лежал на земле передо мной, в ожидании, когда его вычистят. Вздох Змея покоился на моих коленях, и я постоянно трогал клинок, едва способный поверить в то, что обрел его снова.
– Ты выпотрошил того ублюдка, – сказал Финан, кивнув в сторону трупа Ваормунда.
Тут же валялось еще сорок или пятьдесят убитых из «стены щитов» Этельхельма. Раненых оттащили в тень, где они стонали.
– Он был быстр, – заметил я, – зато неуклюж. Я такого не ожидал. Думал, он лучше.
– Здоровенный мерзавец.
– Это да. – Я посмотрел на свое левое бедро. Кровотечение остановилось. Рана оказалась неглубокой. Меня разобрал смех.
– Что смешного? – спросил ирландец.
– Я дал клятву.
– Ты всегда был дураком.
Я кивнул:
– Поклялся убить Этельхельма и Эльфверда, но не сумел.
– Ты пытался.
– Я пытался сдержать клятву.
– Они, наверное, уже мертвы, – заметил Финан. – И они бы не погибли, не возьми ты ворота. Так что свою клятву ты сдержал. А если они еще не мертвы, то скоро будут.
Я смотрел на город, где продолжалась бойня.
– Однако недурно было бы прикончить обоих, – с тоской пробормотал я.
– Бога ради, ты и так уже сделал достаточно!
– Мы, – поправил его я. – Мы сделали достаточно.
Этельстан и его люди на улицах Лундена устроили охоту на Этельхельма, Эльфверда и их сторонников. А таких осталось мало. Восточные англы не хотели за них сражаться, да и многие из западных саксов просто побросали щиты и оружие. Хваленая армия Этельхельма, самая большая за многие и многие годы, оказалась хрупкой, как яичная скорлупа. Этельстан стал королем.
И в тот вечер, когда висящая над Лунденом дымная пелена окрасилась багряным светом заходящего солнца, король послал за мной. Теперь он был королем Уэссекса, королем Восточной Англии и королем Мерсии.
– Все это – одна страна, – заявил он мне тем вечером.
Мы сидели в большом зале Лунденского дворца. Изначально он был построен для мерсийских государей, затем занят Альфредом Уэссекским, потом его сыном, Эдуардом Уэссекским, а теперь стал собственностью Этельстана. Но Этельстана какого? Инглаландского? Я заглянул в его темные, умные глаза, так похожие на глаза его деда Альфреда, и понял, что он думает о четвертом саксонском королевстве – Нортумбрии.