– Цыц! – рявкнул я на них.
Они в ужасе замолчали. Я обернулся, уловив некое движение, и подумал, не приоткрылся ли немного ставень на окошке? Или так было и прежде? Потом с высокого фронтона взмыл стервятник и полетел на запад. Может, именно движение птицы я и заметил? Это знак? Алайна подбежала и зарылась в юбки Бенедетты. Я выдернул Вздох Змея из раны и обтер острие об куртку убитого. Алдвин улыбнулся мне, завороженный смертью, но улыбка исчезла, стоило ему увидеть мое сердитое лицо, забрызганное кровью.
– Финан! – позвал я и указал на амбар.
Он взял двоих, распахнул дверь и ворвался внутрь.
– Конюшня, – доложил он мгновение спустя. – Две лошади, больше ничего.
– Заведи туда детей, – скомандовал я Бенедетте. – Заприте дверь, ждите, пока я не пришлю за вами.
– Не забудь про свое обещание, – сказала она.
– Обещание?
– Дать мне убить Гуннальда!
Я подвел ее к конюшне.
– Я не забыл.
– Позаботься, чтобы он был жив, когда ты пошлешь за мной, – со злобой проговорила женщина.
Я поднял взгляд. Ночь таяла, небо окрасилось в темно-синий цвет, не было видно ни облачка.
Потом подали голос собаки.
Глава седьмая
Итак, нас все-таки услышали. Плач перепуганных детей разбудил людей Гуннальда в доме, они спустили собак, и те теперь заливались отчаянным лаем. Я слышал топот, отрывистые команды, вопль сопротивляющейся женщины. Взятого нами пленника прижали к стене рядом с дверью, Видарр приставил ему меч к горлу.
– Сколько людей внутри? – резко спросил я у него.
– Девять! – проговорил он сдавленно из-за клинка.
Его уже разоружили. Я с силой врезал ему промеж ног, он скорчился и взвизгнул, когда лезвие Видарра слегка рассекло ему подбородок.
– Оставайся тут! – рявкнул я. – Финан!
– Господин? – отозвался тот из дверей конюшни.
– Еще девять человек, – сказал я, махнув ему.
– И собаки, – сухо добавил он.
Я слышал, как когти яростно скребут дверь с обратной стороны.
Дверь забаррикадировали. Я поднял тяжелую щеколду и попытался тянуть и толкать, но без толку. А теперь, подумалось мне, оставшиеся в доме пошлют за помощью к восточным англам на мосту. Я выругался.
И тут дверь распахнулась. Похоже, на нас решили спустить собак.
Вылетели две псины, обе здоровенные, черные, с огромными пастями, желтыми зубами и косматые. Они бросились на нас. Первая попыталась вгрызться мне в живот, но вместо плоти куснула кольчугу. Вздох Змея взлетел и упал, Видарр ударил слева. Перешагивая через умирающую животину, я заметил, что Финан управился со второй. Мы оба ворвались в дом. Внутри было темно. Копье пролетело слева от меня и воткнулось в дверной косяк. Послышались вопли.
Защитники дома спустили собак, а боевые псы – страшные звери. Они нападают свирепо, словно не ведая страха, и, хотя их не так уж трудно убить, атака вынуждает нарушить строй. Поэтому главное в применении боевых собак – это подкрепить их нападение своим. Дай псам отвлечь врага и, пока тот обороняется от клыков и когтей, бей его мечами и копьями.
Однако защитники дома решили, что собаки сделают всю работу за них, и, вместо того чтобы атаковать нас, просто выстроились в шеренгу. Где-то справа кричали женщины, но было не до них: мне противостояли защитники – люди с маленькими щитами и длинными мечами. Сосчитать их я не мог, было слишком темно, поэтому просто бросился вперед с кличем «Беббанбург!».
Я учу молодых воинов, что осторожность на войне – добродетель. Всегда существует искушение ринуться в атаку сломя голову, врезаться с ревом во вражескую «стену щитов» в надежде, что ее удастся проломить за счет одних только натиска и ярости. Искушение это проистекает из страха, а подчас лучший способ преодолеть страх – это издать боевой клич, напасть и убивать. Но и противник, скорее всего, руководствуется тем же порывом и тем же страхом. Он тоже кинется убивать. Дай мне выбор, я предпочту отражать атаку обезумевших от страха воинов, чем атаковать сам. Люди, охваченные яростью, повинующиеся безрассудному порыву, будут сражаться как волки, однако умелое обращение с мечом и дисциплина почти всегда берут над ними верх.
Тем не менее я сам, горланя боевой клич, устремился на группу вооруженных людей. Они не построили «стену щитов» – щиты у них были слишком маленькие и предназначались лишь для защиты от ударов, но образовали «стену мечей». Охранникам работорговца платили за поддержание порядка, запугивание, охаживание плетьми спин беззащитных невольников, в их обязанности не входило биться против нортумбрийских воинов. Кое-кому из них, уверен, доводилось сражаться в «стене щитов». Они знали свое ремесло, убивали и оставались в живых, но едва ли обладали опытом, имевшимся у моих людей. Давненько эти парни не проводили по многу часов в упражнениях с тяжелым мечом и щитом, потому как врагами их были невооруженные рабы, зачастую женщины и дети. Худшее, с чем им приходилось сталкиваться, – это со взбесившимся невольником, которого не составляло труда избить дубинкой до бесчувствия. А теперь против них выступали воины – мои воины.