– Хальфдану нравилось насиловать рабынь, – сказал я, по-прежнему сидя рядом с дрожащим Гуннальдом. – А тебе это тоже по вкусу?
Перепуганный насмерть Гуннальд смекнул, что я питаю непонятное отвращение к работорговцам, насилующим свое имущество.
– Нет, лорд, – соврал он.
– Не слышу, – сказал я, поднимаясь и на этот раз прихватив брошенный им меч.
– Нет, лорд!
– Так ты хорошо обращаешься со своими рабами?
– Да, лорд! Хорошо, лорд! – Теперь он почти кричал.
– Рад это слышать, – заметил я, сунул меч Гуннальда Финану, потом вытащил Осиное Жало и протянул его эфесом вперед Бенедетте. – Так будет проще, – объяснил я ей.
– Спасибо, – пробормотала женщина.
Отец Ода явно хотел возразить, но посмотрел на мое лицо и передумал.
– И последнее, – проговорил я и повернулся к коленопреклоненному Гуннальду.
Я встал у него за спиной и стащил его драную кольчугу, так что он остался только в тонком шерстяном балахоне. Когда я закончил и Гуннальд снова смог видеть, он охнул, потому как Бенедетта откинула капюшон. Работорговец пролепетал что-то, но лепет перешел в стон, стоило ему прочитать ненависть на ее лице и увидеть клинок в руке.
– Как понимаю, представлять вас друг другу нет нужды, – заметил я.
Губы Гуннальда шевелились, произнося что-то, а может, просто тряслись – с них не слетало ни звука. Бенедетта повернула меч так, что попадающий на чердак слабый свет блеснул на лезвии.
– Лорд, нет! – перепуганно выдавил Гуннальд и стал отползать.
Я сильно пнул его, он затих, потом снова застонал, когда мочевой пузырь опорожнился.
– Porco! – бросила ему Бенедетта.
– Отец Ода спустится с нами, – объявил я. – Видарр, побудь здесь.
– Конечно, господин.
– Не вмешивайся. Только проследи, чтобы бой был честный.
– Честный бой, господин? – переспросил удивленный Видарр.
– У него есть уд, у нее меч. По мне, так на равных. – Я улыбнулся Бенедетте. – Спешить некуда. Чтобы отплыть, нам потребуется время. Финан! И ты, девчонка! – Я посмотрел на постель. – Оделась? – (Она кивнула.) – Тогда пошли!
На гвозде, вбитом в стойку перил лестницы, висел свернутый кольцами кнут из плетеной кожи. Взяв его, я заметил, что конец покрыт коркой высохшей крови. Я швырнул кнут Видарру, потом пошел по ступенькам вниз, оставив на чердаке Бенедетту, Видарра и Гуннальда.
Гуннальд начал визжать еще до того, как я спустился хотя бы на один этаж.
– Церковь не одобряет рабства, – сказал мне отец Ода, когда мы достигли конца лестницы.
– И тем не менее мне известны церковники, владеющие рабами.
– Это недостойно, однако Писание этого не запрещает, – отозвался он.
– Отче, что ты хочешь сказать?
При очередном крике, более жутком, чем долетавшие, пока мы спускались, Ода поморщился.
– Хорошая работа, девочка, – пробормотал Финан.
– Месть принадлежит Богу, – заявил отец Ода. – И только Богу.
– Твоему Богу, – грубо уточнил я.
Он снова поморщился:
– В своем Послании к римлянам святой Павел говорит нам, что месть следует оставить Господу.
– Что-то Он не спешил отомстить за Бенедетту, – заметил я.
– А жирный ублюдок это заслужил, отче, – добавил Финан.
– В этом я не сомневаюсь. Но, поощряя ее, – тут Ода посмотрел на меня, – ты подтолкнул ее к свершению смертного греха.
– Ну так исповедай ее и отпусти грехи, – сухо посоветовал я.
– Она – хрупкая женщина, – продолжил Ода. – И не стоит испытывать ее хрупкость посредством поступка, отделяющего ее от милосердия Христова.
– Она сильнее, чем ты думаешь, – возразил я.
– Это женщина! – сурово изрек священник. – А женщина – сосуд немощный. Я виноват. – Тут он помедлил, охваченный волнением. – Мне следовало остановить ее. Если тот человек заслужил смерти, то принять ее он должен был от твоих рук, не от ее.
Тут дан, разумеется, был прав. Я не сомневался, что Гуннальд заслужил казнь за множество преступлений, но то, что с моего попустительства происходило на чердаке, было жестоко. Я обрек рабовладельца на долгую и мучительную смерть. Я мог свершить правосудие коротким ударом меча, как много лет назад произошло с Хальфданом, но вместо этого предпочел жестокость. Почему? Потому что я знал, что это понравится Бенедетте. До нас донесся еще один приглушенный крик.