– Они из Африки, – пояснила Бенедетта, вертя в пальцах увесистый серебряный кружок. – Сарацинские монеты. Такие в ходу у нас в Лупиэ. – Она вернула монету к остальным. – Мы в безопасности здесь? – спросила итальянка.
– Думаю, да, – ответил я, стараясь ее успокоить и надеясь, что говорю правду. – Восточные англы полагают, что мы все сбежали на «Сперхафоке». Искать нас не будут.
– А «Сперхафок»… – Она с запинкой произнесла непривычное название. – Где он?
– Уже подходит к дому, надеюсь.
– И твои люди вышлют помощь?
– Им неизвестно даже, живы ли мы, – сказал я. – Так что, если у них есть хоть капля здравого смысла, они запрут крепостные ворота, выставят на стенах часовых и будут ждать новостей. Так бы я поступил на их месте.
– А что будем делать мы?
– Захватим второй корабль Гуннальда, – ответил я. – И пойдем домой, вслед за «Сперхафоком».
– Значит, до тех пор мы останемся здесь?
– Это лучше, чем прятаться в подвале рядом выгребной ямой.
– Господин! – окликнул меня с подножия лестницы Беорнот. – Тебе стоит это увидеть!
Я вышел на пристань и отправился за Беорнотом к западному ее краю, где нас ждал Финан. Ирландец мотнул головой, указывая вниз по течению.
– Полно ублюдков, – сказал он.
По реке поднялись четыре корабля. На вид саксонские: большие и тяжелые, все с крестами на носах. Был отлив, поэтому вода бурлила между быками моста, но ни один из кораблей не пытался пройти под ним: на всех четырех были подняты реи со свернутым парусом и ни на одном команда не собиралась убирать мачту. Корабли начали поворот к расположенным ниже моста пристаням, гребцы отчаянно орудовали веслами, преодолевая речное и отливное течение. Когда суда развернулись, я увидел, что трюмы их полны воинов и многие из них в красных плащах, обозначающих принадлежность к дружине Этельхельма.
– Подкрепление, – уныло пробормотал я.
– Полно ублюдков, – повторил Финан.
Единственным утешением, пока я наблюдал за тем, как все больше врагов прибывает в город, была мысль, что «Сперхафок» не идет с ними на буксире или на веслах. Едва ли у этих четырех тяжело нагруженных кораблей имелся шанс догнать и захватить мой корабль, но, так или иначе, это означало, что Бергу и его команде удалось проскользнуть мимо них и уйти на север. Что навело меня на размышления про Беббанбург и слухи о чуме. Коснувшись амулета в виде молота, я взмолился богам, чтобы сын мой был здоров, с пленниками ничего не случилось и чтобы Эдгифу и ее дети не заболели. Я уберег ее сыновей от ненависти Этельхельма, но не послал ли их вместо этого на мучительную смерть от моровой язвы?
– О чем думаешь? – спросил Финан, заметивший мое прикосновение к молоту.
– Что мы спрячемся здесь. Выждем, а потом отправимся домой.
Домой, с тоской подумал я. Откуда мне вовсе не следовало уезжать.
Все, что нам оставалось делать, – это ждать. Корабль под командой сына Гуннальда мог вернуться в любой момент, а значит, мне придется держать дозорных на пристани, караул у ворот во дворе и еще в доме, где в одной из клеток для рабов находились пленники. Самих невольников мы не заковывали и не запирали, но настрого запретили покидать усадьбу, так как я боялся, что кто-то из них выдаст наше здесь присутствие.
Ночью мы скинули голые трупы в реку. Отлив и течение должны были отнести их на восток, хотя я не сомневался, что покойники приткнутся к какой-нибудь илистой отмели задолго до того, как достигнут далекого моря. Никто не обратит на них внимания: этим летом, пока идет война за трон Уэссекса, трупов хватит в избытке.
Новые корабли подвозили в Лунден все больше воинов. Они доставляли подкрепления для ярла Варина, продолжавшего командовать гарнизоном от имени лорда Этельхельма. Об этом мы узнали два дня спустя, когда глашатаи раскричали по старому городу, что жителям дозволяется выходить после наступления темноты. Вопреки настоятельным предупреждениям Финана, я отправился тем вечером в большую прибрежную пивную, известную как «Таверна Вульфреда», хотя все называли ее «Мертвый дан», поскольку однажды во время отлива нашли датского воина, нанизанного на гнилую сваю старой пристани. Долгие годы рука покойника красовалась прибитой к косяку дверей в таверну, и каждый, кто входил, касался пальца. Руки давно уже не было, но грубое изображение трупа до сих пор украшало вывеску. Сопровождаемый отцом Одой и Бенедеттой, я ввалился в таверну.