– А теперь спать, – сказал я гребцам и, чуть понаблюдав, как они мрачно укладываются в гнилой соломе, вышел с Финаном на улицу. – Нам понадобятся часовые.
Мы смотрели через луга туда, где серебрилась в лунном свете река, бегущая между ивами.
– Думаешь, ублюдки преследуют нас?
– Вполне возможно. Но даже если нет…
– Нам нужны часовые, – закончил он за меня.
– Я дежурю первую часть ночи, а ты вторую, – сказал я. – Каждый из нас возьмет троих воинов.
– Здесь? – спросил он.
Мы стояли снаружи амбара.
– Один здесь, – ответил я. – А ты или я с остальными двумя – внутри.
– Внутри?
– Ты доверяешь рабам? – осведомился я.
– Они ведь связаны.
– И терять им нечего. Они знают, что за нами погоня. Почему бы им не прийти к выводу, что лучше бежать сейчас, чем дожидаться, когда нас захватят воины Ваормунда?
На удар сердца ирландец задумался.
– Господи, – пробормотал он едва слышно. – Ты в самом деле думаешь, они осмелятся напасть на нас?
– Думаю, нам следует быть наготове, если такое случится.
– А их человек тридцать. Если нападут… – Он не договорил.
– Даже половины хватит, – подтвердил я. – Впрочем, это все только мои страхи.
– И если они решатся?
– Перебьем их быстро и без жалости, – мрачно проронил я.
– Господи, – повторил Финан.
– Предупреди всех наших, – добавил я.
Мы вернулись в амбар. Через неровные дыры в кровле падал лунный свет. Мужчины храпели. Заплакала девочка, Бенедетта тихонько запела, успокаивая ее. Спустя некоторое время плач прекратился. В лесу заухала сова.
Поставив Осви снаружи, я остался внутри вместе с Беорнотом и Гербрухтом. Мы все трое привалились к стене в глубокой тени. Мы не разговаривали, и мысли мои блуждали, пока я боролся со сном. Мне вспоминался дом в Лундене, где я жил с Гизелой. Я пытался воскресить в памяти ее лицо, но ничего не получалось. Как всегда. Стиорра, моя дочь, была вылитая мать, но Стиорра тоже умерла, и ее лицо также ускользало от меня. Кого я помнил, так это Равна, слепого скальда, отца Рагнара Бесстрашного. Это Рагнар захватил меня, когда я был еще ребенком. Сначала превратил в раба, а потом принял как своего сына.
Равн был великим воином, пока меч сакса не забрал у него глаза, и тогда стал скальдом. Когда я сказал, что не знаю, кто такой скальд, он рассмеялся.
– Мы рифмоплеты, – пояснил Равн.
– Прядильщики?
– Поэты, малец. Те, кто сплетает грезы, люди, создающие славу из ничего и кружащие тебе голову своим творением.
– А какая польза от поэта? – спросил я.
– Никакой, парень, совершенно никакой! От них нет ни малейшего толка! Но когда мир рухнет, души павших будут петь их песни в Валгалле, и слава Мидгарда никогда не умрет.
Равн много рассказал мне о своих богах. Теперь, когда я стал таким же старым, как Равн в дни нашего знакомства, мне хотелось расспросить его еще о многом. По его убеждению, в загробном мире есть место для семей.
– Я снова увижу свою жену, – с тоской сказал он.
Я был тогда слишком молод, чтобы найтись с ответом, и слишком глуп, чтобы расспросить поподробнее. Тогда мне хотелось слушать истории про битвы, но теперь, в освещенном луной амбаре, я цеплялся за эти услышанные давным-давно слова и мечтал, что Гизела ждет меня в некоем залитом солнцем чертоге. Я снова попытался представить ее лицо, ее улыбку. Иногда видел ее в своих снах, но никогда наяву.
– Господин! – прошипел Беорнот, толкнув меня в бок.
Я, верно, задремал, но резко проснулся. Обнаженный Вздох Змея лежал, спрятанный в соломе, рядом со мной, и я инстинктивно нащупал рукоять. Я бросил взгляд направо, туда, где устроились на ночлег гребцы. Я ничего не видел и не слышал, кроме храпа, но спустя какое-то время уловил невнятное бормотание и предположил, что именно этот звук встревожил Беорнота. Слова разобрать не получалось. Бормотание стихло, потом возобновилось. Я слышал тихое шуршание соломы и позвякивание цепей. Звуки не прекращались всю ночь, но спящим людям не запретишь шевелить ногами, поэтому я отбросил тревогу. Луна клонилась к закату, так что через дырявую крышу просачивалось мало света, все гребцы вроде бы спали. Я навострил уши, стараясь уловить звон цепи, осторожно протаскиваемой через кольцо на ножном браслете, но слышал только храп. Прокричала сова. Один из ребятишек заплакал во сне, на него зашикали. Еще раз звякнула цепь, наступила тишина, потом звук повторился. Зашуршала солома, и снова все замерло. Я напряженно ждал, рука сжимала рукоять Вздоха Змея.
И тут здоровенный детина, казавшийся призрачной тенью в темноте, поднялся и с ревом кинулся на меня. За спиной у него лязгнула цепь. Я тоже издал крик – бессловесный крик ярости – и вскинул Вздох Змея, позволив верзиле напороться на клинок. Я пытался устоять, но противник своим весом опрокинул меня на Беорнота, и мы оба повалились. Вздох Змея вошел глубоко, пронзая слой мышц, но детина, все еще вопя, ударил меня саксом, видимо тем самым, какой я дал Иренмунду, и я почувствовал, как рвется кольчуга и острая боль разливается по левому плечу. Меня пришпилили к полу амбара. Я все еще сжимал Вздох Змея и вдруг ощутил, как теплая кровь течет по правой руке. Беорнот орал, дети ревели, Финан сыпал проклятиями, но видеть ничего я не мог, потому что здоровяк навалился сверху. Он дышал судорожно, выдыхая прямо в лицо. Я скинул его с себя, кое-как поднялся на колени и потянул Вздох Змея. Мне следовало воспользоваться Осиным Жалом, потому что длинным клинком тут негде было размахнуться. Прежде чем я успел высвободить меч, на меня накинулись еще двое рабов, лица которых были перекошены от ярости и злобы. Первый атаковавший верзила сдыхал, но цепко ухватил меня за левую ногу. Я провернул Вздох Змея у него в потрохах в тот самый миг, когда один из двоих пырнул меня в живот. В свете луны я разглядел короткий ножичек у него в руке. Я извернулся, но из-за хватки умирающего споткнулся и снова упал. Человек с ножом повалился на меня, рыча и норовя достать мой правый глаз. Я перехватил его кисть левой рукой, правой продолжая сжимать Вздох Змея. Раб снова зарычал, изо всех сил пытаясь продавить мою защиту и ударить ножом. Ему пришлось долго ворочать веслом, и силой он обладал недюжинной. Я намеревался рубануть его Вздохом Змея по шее, но его приятель пытался вырвать у меня меч. Мне, помнится, подумалось: вот ведь какая глупая смерть! Первый противник мало-помалу приближал нож. В полусумраке амбара я разглядел, что это на самом деле не нож, а большой корабельный гвоздь, костыль. Кряхтя от напряжения, раб тянулся воткнуть его мне в глаз, тогда как я пытался остановить его руку и одновременно не выпустить Вздох Змея.