Но что это я! Говорю о наших друзьях, словно все приключения уже позади и они преспокойно сидят дома. К тому же на этот раз я действительно слишком заболталась. Столько наговорить, встревая в историю, где ты совершенно лишняя и никто тебя не знает, — простите, но это уже слишком.
Вернемся в замок и посмотрим, что там делается после исполнения куплетов.
Ну и кавардак! Все скачут и выделывают ногами кренделя, включая самого короля, который до того разошелся, что положил на стол свой меч — ненадолго, конечно, — и, подобрав полы плаща, лихо отплясывает вместе со всеми. Дамы не отставали от мужчин. Еще бы! Что у них за жизнь в замке? Встречай да провожай мужа на войну, вот и все развлечения, прямо скажем, незавидные, особенно в промежутке между прощаниями и встречами. Даже нянька с наследником на руках влезла в самую толпу и резво притопывала ногой.
— Бедный малыш, ему это вредно! — заволновалась Мафалда.
— Ничего с ним не будет! — отозвался Вашку, с увлечением обучавший одну из дам фигурам маляна[8]. — В худшем случае, пропотеет как следует в этом пекле. Он такой грязненький, что ему эта парилка только на пользу.
Что касается Фернанду, то он, как самый старший и солидный в семье, вел неторопливую беседу с неким дворянином, стоявшим в стороне и с презрением созерцавшим всеобщее веселье.
— Отчего благородный сеньор не изволит принять участие в танцах? — спросил Фернанду, начавший уже осваивать старинные обороты речи.
Дворянин только гордо качнул головой.
— Вам, видно, не понравились куплеты? — снова спросил Фернанду.
Вместо ответа дворянин лишь пожал плечами.
Но от Фернанду не так легко было отделаться. Уж очень ему хотелось разговорить этого сумрачного рыцаря.
— Куплеты дона Бибаша, на ваш взгляд, остроумнее?
Тут дворянин наконец понял, что ему придется все-таки ответить этому настырному мальчишке.
— Пускай ваш дон Бибаш со всеми этими плясунами и Менду Соарешем убираются в Гимарайнш и будут там счастливы!
Фернанду сообразил, что его собеседник произнес что-то вроде ругательства и что он страшно недоволен всем происходящим. Мальчик решил было прекратить беседу, но дворянин уже завелся и теперь говорил без конца, то обращаясь к Фернанду, то сам с собой, то вообще непонятно с кем.
— Вот-вот, распевают куплеты, пляшут, а потом жалуются, что в казне ни гроша! Бездельничают, дрыхнут, а после плачут. Пусть не рассчитывают, что я снова надену себе веревочку на шею. В детстве я уже получил такое удовольствие, и все по милости моего отца. В жизни не забуду, как он меня порол, чтобы заставить повесить на шею эту мерзость… Ребенка можно принудить к любому свинству! Но теперь я не ребенок! Не таков дон Фернан, чтобы его тело вздернули на виселице в расплату за чужие грехи! Такие штучки можно было проделывать с моим папашей Эгашем, но не со мной! Пойте, пойте, самое время для веселья!
— Послушайте, дон Фернан, один день не имеет значения!
— Все дни имеют значение, чужеземец! А если ты явился, чтобы наводить здесь свои порядки, то будешь иметь дело со мной! Знай, что мой род знатен и богат. Мне достаточно шепнуть королю одно слово, и он все р-разнесет!
«Ага, теперь мне, по крайней мере, ясно, откуда у дона Афонсу это „р-разнесу!“» — подумал Фернанду. Потом снова обратился к дворянину:
— Вы хотите сказать, что наступили тяжелые времена?
— Тяжелые времена? — И дон Фернан захохотал так оглушительно, что его смех услыхали, по-видимому, даже за стенами города. — Да ты только посмотри: нами правит король, который кричит на весь свет, что он король, а он никакой не король! Несколько дней назад папа прислал ему письмо, в котором величает его принцем, и то слава богу. Афонсу не желал, чтобы об этом узнали, но от меня, дона Фернана Монижа ди Риба Доуру, ничто не скроется. Принц — вот как он его называет, хочет Афонсу того или нет! И думаю я, что если Афонсу Энрикеш не начнет высылать папе побольше золота, не скоро он сделается королем. Так было и есть: без разрешения Святейшего ничто не сдвинется с места. А папу никакая веревочка на шее не растрогает, это тебе не король Леона.
— А что означают все эти веревки и веревочки, дон Фернан?
Дворянин слегка оживился:
— А-а, тебе неизвестна эта история? Такая, что лучше не придумать. Мой отец, Эгаш Мониж, был воспитателем Афонсу Энрикеша. Чего он только не терпел от наследника: и капризы, и рев, и жалобы на живот… Однажды отец дал от имени Афонсу клятву вассальной верности королю Леона. Это было сделано для того, чтобы вывести Афонсу из какого-то затруднительного положения — а он был мастер наживать неприятности. Да что с него возьмешь! Согласие-то он дал, а выполнять не стал. Скорее я бы отправился на край света, чем он к королю Леона. Но мой отец — а таких людей теперь уже нет, — считавший себя ответственным за то, что воспитанник его не умеет держать слово, надел на шею веревку и пошел в Леон со всей семьей. Слава господу, сюзерен был милостив и повелел нам возвращаться, но, клянусь, проживи я хоть тысячу лет, я до самой смерти не забуду, как шею стягивает узел!