Первый раз Джурсен пришел сюда и встретил Ларгис не в канун Прозрения, но это неважно. Теперь все неважно, все уже позади; Ларгис, годы послушничества, вечно простуженный болтливый хозяин дома свиданий, каморка под самой крышей...
Он отцепил от пояса кошелек, протянул хозяину:
— Не буди ее, пусть спит.
Тот бодро выбрался из ниши, схватил кошелек, пересчитал монеты, пересчитал еще раз, шевеля губами, и коротенькие белесые бровки его взлетели на лоб, да так и застыли.
— О-о! Благословенна ваша щедрая рука! — воскликнул он. — Я распоряжусь, чтоб не шумели, — он вдруг гадливо хихикнул и подмигнул Джурсену: — Конечно, пусть спит, устала, наверное. Пусть спит, разве мне жалко для такого человека?!
Он забежал вперед, семеня толстенькими ножками в стоптанных туфлях, распахнул перед Джурсеном дверь и, едва сдерживая ликование, сообщил:
— А вчера-то вечером.,. Не слыхали, нет? Ну как же! Шуму было на всю улицу. Вот здесь, за углом, в торговых рядах, отступника уличили! Народ у нас в квартале сами знаете какой, люди обстоятельные, серьезные. Отступников этих поганых и в прежние-то времена на дух не переносили, а уж теперь... Когда стражники прибежали, он уже и не шевелился! Сами управились. — Хозяин топнул ногой и выпятил и без того толстую нижнюю губу. — А я так думаю, по-простому: нечего с ними цацкаться. Где уличили, там и кончать надо, на месте. Сверху, конечно, виднее, но народ, он не ошибается, он понимает, что к чему.
Джурсен, уже взявшийся за ручку двери, остановился.
— Как же уличили его? — спросил он.
— Так ведь корешками он торговал любильными! — воскликнул хозяин. -Да с покупателем, таким же, видать, мозгляком немощным, в цене не сошлись. Тот его по шее, а корешки-то возьми да и рассыпься! А тут я как раз с соседом, ну, с зеленщиком, вы знаете...
— Ну корешки, и что? — нетерпеливо перебил Джурсен.
— Как что?! — хозяин даже опешил, выжидательно уставился на Джурсена, дивясь его недогадливости. — Корешки-то эти где растут?
— Где?
— За Стеной, в Запретных горах они растут, каждому известно! Значит что?
— Что?
— Значит, сам он ходил туда или приятели его. Отступник, значит, предатель! Переступил Стену.
— Ничего не значит, — сказал Джурсен. — Я слышал, их можно хоть у себя дома в горшке выращивать, надо только знать как. Поспешил ты с соседом.
Хозяин не смутился и возразил с прежней убежденностью:
— И пусть! Хоть на голове у себя пусть выращивает! Семена где брал? Опять там же — в Запретных горах. Значит, ходил туда, или приятели ходили, или хотел пойти, это все равно. Предатель, значит, нашего общего дела.
Джурсен промолчал. Хозяин истолковал его молчание по-своему, придвинулся и доверительно проговорил:
— Очень вы еще молоды, господин послушник, а я жизнь прожил, хвала святому Данда. Я вот что вам скажу: те, которые делают худое, их за руку поймать можно. А вот те, которые худое думают, — тех за руку не поймаешь, они-то и есть самые страшные отступники. Ошиблись, что ж, может, и ошиблись. Но лучше десять раз ошибиться, чем одного настоящего отступника упустить. И ведь до чего страшные люди! Бьют их, пытают, а они все равно! Не пойму я их, господин послушник, и не понимал никогда. Если Стена построена, значит, о Запретных горах и думать не смей. Простора они не чувствуют, видите ли, свободы. Каменный обруч им мешает. А чего им надо? Хорошо нам здесь или не очень — здесь наш дом, здесь живем и жить будем до самой смерти. И дети наши тоже здесь жить будут. Зачем идти куда-то? Не пойму. Это ж не только сделать, но и подумать страшно — идти в Запретные горы; из дома: они потому и Запретные, что нельзя. Ребенок и тот поймет — нельзя. А эти... Одно слово — отступники. Ничего для них святого. Сказано же в Первой Заповеди у святого Гауранга: "Здесь наш дом"...
Джурсен одобрительно покивал.
— И самые опасные — это не те, которые делают, а те, которые только хотят сделать? — задумчиво проговорил он. — Ну что ж, спасибо за урок.
— Мы что, у нас умишко хоть и маленький, а..,
— Честному, значит, гражданину, вот тебе, например, даже подумать страшно, — все так же медленно говорил Джурсен и вдруг отступил на шаг, ткнул пальцем хозяину в грудь и рявкнул:
— А откуда знаешь, что страшно? Значит, думал, раз знаешь? Ну! Хоть раз думал? Хоть один-единственный раз, а? Признавайся! Неужто ни разу не приходила мыслишка собраться эдак поутру и махнуть в горы, а уж там... или парус поставить на лодку, не обыкновенный, в десять локтей, а побольше, и в сторону восхода, а?
Лицо хозяина разом посерело, толстые щеки обвисли и задрожали, он прижал волосатые руки к груди и просипел: