- "Риал-Бриар"... "Фламинго"... Знаменитая фирма... Прежде чем продавать свои трубки, их долго обкуривают в море... - Потом вновь устремил грустный взгляд в сторону обеденного стола и вернулся к своим прежним мыслям: - Ставка поручила товарищу Ворошилову решать архисложную задачу, назначив его главнокомандующим войсками Северо-Западного направления. Это два фронта и Балтфлот. Правильно решил ГКО, что в новых условиях расформировал Главное Командование, подчинив фронты Ставке.
- Но, может, сейчас, когда Северный фронт разделен на два - Карельский и Ленинградский, - Клименту Ефремовичу Ворошилову не стоит покидать Ленинград? - спросил Жуков, подняв взгляд на Сталина.
- Вы что, обсуждаете решение Ставки о вашем назначении?..
- Никак нет, товарищ Сталин! Я посчитаю за честь быть заместителем у маршала Ворошилова!.. Не зря о нем песни в народе поют!
Сталин не отрывал глаз от лица Жукова, будто удостоверяясь в искренности его слов, а потом вдруг, посветлев лицом, тихо засмеялся и сказал:
- Песня песне рознь. Когда мы начали насыщать армию моторами и сокращать кавалерию, появилась и такая песенка. Мне дочь принесла ее из школы. - И Сталин, прокашлявшись и взглянув на Берию, тихо запел:
Товарищ Ворошилов,
война уж на носу,
а конница Буденного
пошла на колбасу...
Все за столом рассмеялись, кроме Берии, а Сталин, будто не слыша смеха, строго сказал Жукову:
- Ворошилову найдется другое дело, возможно не менее ответственное. Война ведь со всех сторон грозит нам бедами... А как вы, товарищ Жуков, оцениваете обстановку на московском направлении?
Жуков промокнул салфеткой влажные губы и неторопливо, но жестко и уверенно стал излагать мысль о том, что группа немецких армий "Центр" понесла в летних боях тяжелые потери и должна сейчас пополняться. И кроме того, немцы, не завершив операцию под Ленинградом и не соединившись с финскими войсками, едва ли начнут наступление на Москву.
В столовой воцарилась тишина. Все будто всматривались в стратегическую ситуацию, изображенную Жуковым. Сталин прохаживался по ковру и глядел себе под ноги. Он, видимо, тоже мысленно примерял свои соображения к услышанному от Жукова.
Потом разговор перекинулся к тяжелейшей обстановке на Юго-Западном направлении и о необходимости смены там командования. Жуков, предполагая, что вызовет гневный протест Сталина, с жестким упрямством вновь высказался за то, что надо немедленно оставить Киев, отвести всю киевскую группу наших войск на восточный берег Днепра и за ее счет создать где-то в районе Конотопа резервный кулак... На этот раз Сталин не возражал Жукову. При всеобщем напряженном молчании он позвонил маршалу Шапошникову и приказал ему переговорить по этому поводу с Военным советом Юго-Западного фронта и готовить директиву Ставки.
- Что вас еще впечатлило в Ельнинской операции? - Сталин перевел разговор на другое. Он присел рядом с Жуковым к столу, налил себе в бокал красного вина и разбавил его водой из графина.
- Умение немцев воевать... - вздохнув с облегчением, стал отвечать Жуков. - Оборону, как я уже говорил, строят они железную. Контратакуют нисколько не хуже нас. Пока весьма крепок у них и моральный дух - войска вышколены.
- О какой морали фашистов может идти речь? - заметил Молотов.
- Я имею в виду чисто воинский, солдатский дух, - с нажимом на последние слова уточнил Жуков. - Допрашивал я одного их танкиста под Ельней... Этакий нибелунг, каких мы видели в старом кинофильме: высокий, белокурый - красивый, мерзавец. Словом, чистокровный ариец. Задаю ему через переводчика вопросы. Отвечает четко и бесстрашно: он - механик-водитель второй роты второго батальона десятой танковой дивизии... Эту дивизию, как и несколько других, мы расколошматили в клочья. Потом немцы увели их из ельнинского выступа и заменили свежими... Так вот... Задаю пленному новые вопросы. Перестал отвечать... "Почему не отвечаете?" Молчит. Потом заявляет: "Вы военный человек и должны понимать, что я, как военный человек, уже сказал все то, что мог сказать, - кто я и к какой части принадлежу. Ни на какие другие вопросы отвечать не могу. Потому что дал присягу. И вы не должны меня спрашивать, зная, что я военный человек, и не вправе от меня требовать, чтобы я нарушил свой долг и лишился чести". Жуков умолк, обвел хмурым взглядом сосредоточенные лица сидящих за столом.
- Очень эффектно! - с ухмылкой откликнулся Молотов. - А вспоминают они о своей чести, когда убивают и грабят мирных советских людей?..
- И когда наших пленных расстреливают! - запальчиво поддержал Молотова Мехлис. - Добивают раненых, бросают в огонь детей?!
- Этот танкист знал, кто его допрашивает? - поинтересовался Сталин, вставая из-за стола.
- И об этом я спросил у него. - Жуков продолжил рассказ: - "Нет, говорит, - не знаю". Тогда я велел переводчику объяснить пленному, кто я такой. Никакой реакции... Выслушал, нагловато посмотрел на меня и отвечает: "Я вас не знаю. Я знаю своих генералов. А ваших генералов не знаю".
После короткой паузы Жуков вновь продолжил:
- Тогда я беру его на испуг: "Если не будете отвечать - придется вас расстрелять". Побледнел, но не сдался. Говорит: "Ну что ж, расстреливайте, если вы хотите совершить бесчестный поступок по отношению к беззащитному пленному. Расстреливайте. Я надеюсь, что вы этого не сделаете. Но все равно, я отвечать ничего сверх того, что уже сказал, не буду".
- Ну что ж, - задумчиво сказал Сталин. - Такое поведение врага в плену заслуживает уважения.
- Но если б эти враги общались и с нашими пленными так же, как мы с ихними! - продолжал негодовать Мехлис. - А что они с партизанами делают!.. Это считается у фашистов нормой, хотя знают, что мы их пленных не расстреливаем...
- Не надо говорить, товарищ Мехлис, о том, что известно нам и без слов, - спокойно прервал его Сталин. - Товарищу Жукову завтра лететь в Ленинград - лучше будем его напутствовать. Он, разумеется, и сам понимает, что при оценке противника нельзя сбрасывать со счетов и его морального состояния, учитывая, что пока он теснит нас... Я хочу напомнить, что сейчас в действующие части, защищающие Ленинград, влились тысячи добровольцев-питерцев. А на духовную закалку нашего рабочего класса тоже можно положиться...
- Да, товарищ Сталин, люди с рабочей закваской особенно тверды в бою, - согласился Жуков, отодвинув от себя тарелку с половиной груши.
- На всякий случай вы должны знать, - Сталин подошел к Жукову и притронулся трубкой к его плечу, - что Ворошилов и Жданов, формируя рабочие батальоны, наделали ошибок. Небось до сих пор обижаются за то, что в конце июля товарищ Сталин строго отчитал их. Может, даже подумают, что именно из-за этого Ставка посылает в Ленинград Жукова, чтоб заменил Ворошилова.
- Не должны так подумать, - успокоительно сказал Молотов. - Дело ведь прошлое и вовремя ими исправленное.
- Товарищ Сталин, чем же они там провинились? - спросил Жуков, с недоумением посмотрев на членов Политбюро, которые, по всей видимости, знали, о чем идет речь.
- Без нашего ведома Ворошилов и Жданов создали Военный совет обороны Ленинграда, - жестковато пояснил Сталин. - А ведь такие мероприятия - в прерогативах правительства или, по его поручению, Ставки. Ну ладно, самовольство - еще полбеды. Не подумали как следует... Но почему в Военный совет обороны не вошли сами Ворошилов и Жданов? Как это можно было объяснить рабочему классу Ленинграда? Совсем не логично и не политично. А еще большая их ошибка состояла в том, что приказали установить выборность командиров рабочих батальонов. Выборность!.. Понимаете?!
- Выборность командиров? - Жуков так удивился, что непроизвольно встал из-за стола и потянулся рукой в карман за пачкой с папиросами, но, вспомнив, что Сталин разрешает курить в своем присутствии одному лишь маршалу Шапошникову, не вынул папирос.
- Вот именно, выборность! - с ударением на последнем слове повторил Сталин. - А ведь выборное начало в батальонах может погубить армию. Выборный командир, по существу, безвластен, ибо в случае его нажима на избирателей его мигом переизберут. А нам нужны, как известно, полновластные командиры. Стоит же ввести выборное начало в рабочих батальонах, оно сразу же, как зараза, распространится на армию, перекинется в партизанские отряды!.. Пришлось строго указать товарищам Ворошилову и Жданову и напомнить, что Ленинград - это вторая столица нашей страны. Военный же совет его обороны - не вспомогательный, а руководящий орган, и возглавлять его должны они сами как представители Центрального Комитета!
- Что верно - то верно, - после паузы проговорил Молотов. Вячеслава Михайловича ждали неотложные дела в его наркомовском кабинете, и он хотел побыстрее закруглить разговор. Но не удержался от своей привычки чем-либо озадачить Сталина. И как бы между прочим, с легкой иронией спросил: - Но не слишком ли ты резок был в разговоре по прямому проводу со столь заслуженными людьми, как Ворошилов и Жданов? Немцы ведь могли подслушать. Молотов знал: Сталин всегда беспокоился о том, чтоб враг во время переговоров со штабами фронтов не включился в телефонную линию.
- Не резок! - коротко и строго ответил Сталин. - Жданов перед войной в наших дискуссиях на Политбюро тоже не миндальничал, когда убеждал нас ни на гран не верить мирным по отношению к СССР заверениям Гитлера! Мы сомневались, колебались... Очень уж хотелось, надо было, на год-два избежать войны... Жданов оказался прав, а мы в своей нерешительности были не правы. Но это не значит, что сейчас товарищ Жданов имеет индульгенцию на самовольство и отсебятину.
В углу на столике, соседствовавшем с книжным шкафом, тихо зазвонил один из телефонных аппаратов. Сталин подошел к столику и безошибочно взял нужную трубку. Докладывал его помощник Поскребышев о том, что, по прогнозам синоптиков, утром на трассе Москва - Ленинград будет туман. Положив трубку, Сталин подошел к Жукову и, присаживаясь рядом с ним, сказал:
- Дали плохую погоду. Для вас - в самый раз. - И тут же на большом блокнотном листе написал:
"Ворошилову. ГОКО назначает командующим Ленинградским фронтом генерала армии Жукова. Сдайте ему фронт и возвращайтесь тем же самолетом. Сталин".
Передавая записку Жукову, Сталин сказал:
- Приказ Ставки о вашем назначении будет отдан, когда прибудете в Ленинград.
- Ясно, товарищ Сталин... Разрешите мне взять с собой двух-трех генералов, которые могут быть там полезными мне.
- Берите кого хотите...
* * *
Вскоре генерал армии Жуков вошел в кабинет начальника Генерального штаба маршала Шапошникова. Все здесь было знакомо и так дорого Георгию Константиновичу, что у него заныло сердце. Огромный стол, за которым он провел семь тяжких месяцев - в раздумьях, поисках решений, изучениях карт, донесений, сводок, самых различных других документов, вначале кричавших о зреющей войне, а потом будто пропитавшихся кровью сражений, которые развернулись с севера до юга западных районов страны... Тот же мелодичный звон часов в резном футляре, возвышавшемся в дальнем углу, знакомая, на бронзовой стойке, настольная лампа с зеленым абажуром в бронзовой оправе, подставки для карт...
Борис Михайлович Шапошников выглядел очень усталым. Лицо темное, с проступавшей болезненной серостью; ввалившиеся глаза будто просили пощады.
- Трудно, Борис Михайлович? - дрогнувшим голосом спросил Жуков, пожимая маршалу руку, поднявшемуся ему навстречу из-за стола.
- Каторга, батенька мой, - тихим голосом ответил Шапошников. - Война для штабистов - немилосердный и абсолютно бескомпромиссный экзамен. Невыносимо не только умственно, психически, но и физически. - И тут же неожиданно сказал, может, самое главное сейчас для Жукова: - Мы с Верховным размышляли, как может сложиться судьба войск Ленинградского фронта, если немцам все-таки удастся взять город...
- Вопрос так передо мной пока не ставился. - Голос Жукова сделался гуще, в нем чувствовалась решительность. - Мне даны полномочия сделать все, чтоб спасти Ленинград.
- Я тоже очень надеюсь на вас, батенька мой. Но вам придется в своих решениях столкнуться, пожалуй, с самым умным и хитрым полководцем Германии. Генерал-фельдмаршал фон Лееб весьма образован, опытен и жесток... Армиями управляет искусно. Так что больше вдумывайтесь в то, что Лееб будет считать невозможным и немыслимым для сил вашего фронта, и старайтесь делать именно это - наперекор его предвидениям. И не спешите с решительными шагами, пока не создадите явного преимущества в силах хотя бы на одном-двух направлениях... И все-таки, - голос маршала стал еще глуше и болезненнее, мы должны держать в уме, как спасти армию, если обстановка станет для нас неуправляемой.
Слова начальника Генерального штаба отдавались в сердце Жукова холодной тревогой, хотя в них содержались известные ему истины. Применительно к сегодняшнему Ленинграду эти истины приобретали устрашающую значимость, заставляли думать о непредвиденных необходимостях, с которыми придется там столкнуться, и властно звали навстречу смертельным опасностям. В этом - был Жуков...
Время торопило, и он сказал:
- Борис Михайлович, улетаю я завтра утром и хотел бы посидеть ночь над картами и самой важной документацией. Надо взвесить наши возможности, уяснить степень обеспеченности фронта хотя бы самым необходимым.
- Генерал-лейтенант Хозин все для вас приготовил, батенька мой, успокоительно сказал Шапошников. - Он у нас в Генштабе возглавляет ленинградское направление. И впредь будет нашим с вами постоянным связующим звеном.
Последняя фраза несколько смутила Георгия Константиновича, ибо он намерился взять с собой в Ленинград именно генерала Хозина, с которым хорошо был знаком еще со времен гражданской войны; а главное - Михаил Семенович Хозин в 1938 году командовал Ленинградским военным округом и хорошо знает тамошний театр военных действий.
- Борис Михайлович, вы не будете возражать, если Хозин улетит со мной? - с чувством виноватости спросил Жуков. - Мне товарищ Сталин разрешил взять нескольких генералов - кто мне нужен. Хотя бы трех человек.
- Понимаю. - После короткого раздумья Шапошников горестно вздохнул. Хозин действительно может оказаться для вас достойной опорой... Надо думать, кем заменить его здесь... Кого же еще возьмете с собой?
- Где сейчас генерал Чумаков?
- Федор Ксенофонтович Чумаков? - с приязненностью в голосе спросил Шапошников.
- Да, генерал танковых войск.
- Чумаков выполняет на Западном фронте важное задание Государственного Комитета Обороны!
- Если не секрет - какое?
- Надо, батенька мой, уточнять некоторые пункты наших уставов Боевого и Полевого. Это особенно касается построения боевых порядков во время наступления, обеспечения подразделений и частей огневыми средствами, организации огня... Война заставляет нас многое пересмотреть и переосмыслить в ведении боевых действий.
- Борис Михайлович, я прошу извинить меня. - Жукова мучило чувство неловкости, но он не мог не сказать о том, что ему подумалось. - Когда решается вопрос: кто кого? - не время заниматься уставами. Внесите в них поправки директивными указаниями... Так будет проще и быстрее. А уставы ведь подлежат анализу и обсуждениям.
- Позвольте мне с вами не согласиться, дорогой Георгий Константинович, хотя вы правы насчет необходимости директив. - Маршал грустно посмотрел на Жукова из-за своего массивного стола и продолжил: - Боевой устав, например, должен быть при каждом командире подразделения постоянно - как его совесть... Впрочем, мы отвлеклись, но вы навели меня на мысль - отозвать генерала Чумакова с фронта, если только это удастся, и назначить его в Генштаб вместо Хозина... А кого еще возьмете с собой в Ленинград?
- Генерал-майора Федюнинского... Иван Иванович на Халхин-Голе командовал у меня мотострелковым полком. Надежный, хорошо оперативно мыслящий мужик.
- Быть по-вашему, батенька мой. Но никого больше не дам. Нельзя совсем ослаблять Генеральный штаб.
2
На второй день утром, это было 10 сентября, самолет ЛИ-2 поднялся с Центрального аэродрома в небо, покрытое низкой, густой облачностью. В салоне в креслах сидели генерал армии Жуков, его одногодок сорокапятилетний генерал-лейтенант Хозин и генерал-майор Федюнинский, которому два месяца назад исполнился сорок один год. Казалось, возраст у всех троих не столь уж большой, но у каждого за спиной много трудных дорог, связанных с первой мировой и гражданской войнами, а у Жукова и Федюнинского - еще бои с японцами на Халхин-Голе... И все становление Красной Армии на их плечах.
На середине салона возвышалась привинченная к полу трехступенчатая стремянка с легким вращающимся одноногим стульчиком, на котором умостился воздушный стрелок, нырнув по грудь в прозрачный, врезанный в потолок явно не в заводских условиях колпак, тоже вращающийся, с вмонтированным в него пулеметом на турели - для кругового обстрела. Заметив, что у стрелка кирзовые сапоги начищены до хромового блеска, Жуков улыбнулся, представив себе, сколько времени потратил на это их обладатель. И подумал о том, что погода пока благоприятствует полету. Затем переметнулся мыслью в Ленинград, стараясь предугадать, как все там сложится. Подумал о том, как он, Жуков, начнет решать поставленную перед ним немыслимо тяжкую задачу и с некоторой долей иронии вспомнил читанное в трудах военных классиков - кажется, у фон Шлиффена - о том, что не македонская фаланга, а фаланга Александра Македонского разбивает персов на Гранике; не римские легионы, а легионы Цезаря переходят через Рубикон; драгуны Оливера Кромвеля побеждают при Нейзби... Верно, Шлиффен об этом писал, имея в виду огромное значение личности полководца, который возглавляет войско. И спросил сам у себя: а чего же достигнешь ты, товарищ Жуков, как личность, возглавив Ленинградский фронт? Хватит ли у тебя ума, решительности, энергии и еще чего-то необъяснимого, чтоб организовать и наэлектризовать все имеющиеся там силы для перелома хода борьбы? Сумеешь ли соединить в себе смелость с осторожностью? Удастся ли тебе навязать немцам оборонительно-наступательное сражение, которое способно принести нам успех?.. Много вставало вопросов, тонувших в полумраке неизвестности.
Опять вернулся мыслью к графу Альфреду фон Шлиффену, генерал-фельдмаршалу, известному идеологу германского империализма, перед которым преклоняются нынешние гитлеровские генералы и офицеры. У умного, пусть и враждебного нам по идеологии и оперативно-стратегическим концепциям противника тоже ведь надо учиться.
Мысленно связал последующие суждения Шлиффена с тем не простым положением, в котором оказался Сталин как Верховный Главнокомандующий Советскими Вооруженными Силами.
Шлиффен далее утверждал, что полководцу одновременно надлежит быть и выдающимся государственным человеком, и дипломатом. Кроме того, он должен иметь в своем распоряжении несметно огромные суммы, которые поглощает война.
"Удовлетворить всем этим требованиям, - писал Шлиффен, явно преувеличивая роль полководца в войне, - может только монарх, который располагает совокупностью всех средств государства". Следовательно, полководец должен быть монархом. Среди великих полководцев немецкий генерал-фельдмаршал выделял имена Александра Македонского, Карла Великого, Густава Адольфа, Карла XII, Фридриха Великого - все они родились монархами. Кромвель и Наполеон, доказав свои полководческие способности, произвели себя в монархи. Цезарь и Валленштейн поступили бы так же, если бы судьба не обошлась с ними столь трагически. Когда Рим оказывался в опасности, сенат назначал диктатора на правах монарха и тем самым давал ему возможность стать полководцем и разбить врага. Ганнибал не был и не стал монархом. Этот минус и привел к гибели полководца карфагенской республики.
Жукову подумалось о том, что в перечислениях монархов-полководцев фон Шлиффен позабыл о русских - Иване Грозном и Петре Великом...
Конечно же, если покопаться в закромах истории, то можно привести много примеров, которые опровергнут эти мудрствования бывшего начальника германского генерального штаба. Вспомнить хотя бы Суворова, Кутузова, Румянцева... Ведь, например, до нападения на СССР немецко-фашистских войск не Сталин, а Ворошилов, пусть со своими устаревшими взглядами на войну, был председателем Комитета обороны при Совете Народных Комиссаров. Да и положение Сталина в партии и государстве ничего общего не имеет с понятием монаршества... И вдруг подумал: