Шли годы, школа о. Григория росла, ширилась, впоследствии разделилась на две: одна обратилась в начальную церковно-приходскую, другая — в двухклассную для питомцев воспитательного дома. Пока не было последней, о. Григорий готовил питомцев к экзамену и когда те выдерживали экзамен, то он получал на выручку от воспитательного дома рублей уже по 17, по 18 с ученика.
Настала весна. Оказалось, что рядом с домом — болото. О. Григорий немедленно принялся осушать это болото: провел канавы, выкопал пруд и все это — один, своими руками. А затем насадил и сад из плодовых деревьев, который впоследствии стал давать ему до 70 рублей: яблоки и вишни он сам возил для продажи в Белокаменную.
Но главною заботою его был храм Божий. Он задался мыслию — непременно построить каменный храм. Двадцать пять лет строил он его, строил без крупных жертвователей, только на лепты прихожан да сбором по матушке России чрез «дядю Власа», и построил ведь, да еще какой! Трехпрестольный, с золоченым пятиярусным иконостасом, с каменною колокольнею, и колокол в 200 пудов отлил... «Все Бог», — говаривал старец, — «Бог да добрые люди — мои прихожане. Трудились, трудами созидали Божий храм. Устроили свой кирпичный завод, 25 лет возили дрова из лесных дач, кирпич, товары на фабрику покойного Павла Григорьевича Пурикова, — они возили, а я являлся в контору фабрики да за провоз-то, что следует, и получал, и отвозил в Москву при случае, сдавал в сохранную казну. Так и копили по грошикам, а когда скопили малость, строить стали... Все Бог да мои добрые прихожане!»
Но смиренный пастырь и сам работал немало. Каждый день не раз он, в летнее время, поднимался по лесам на стройку, сам вместе с десятником (архитектор-то наезжал раза два во весь строительный сезон), следил за работами, делал указания, сам ездил закупать материалы, сам управлял кирпичным заводом, словом — везде являлся сам лично, не доверяя никому из посторонних — не потому, чтобы не было у него добрых и честных прихожан: были в те времена хорошие люди всюду, — а потому, что «свой глазок — смотрок», и товар выберешь получше, и купишь подешевле... Помню, в 1874 году, он заехал ко мне в Новый Иерусалим, где я был тогда послушником, радостный, торжествующий: «слава Богу, — говорит, — освящение храма разрешено!» И рассказал, как принял его незабвенный святитель московский митрополит Иннокентий. «Пришел я к нему не вовремя: он, батюшка, ушел в баньку, говорят мне. — Так я завтра приду, говорю я. — Ах, нет, отец: этого у нас нельзя, владыка приказал докладывать о всех, кто издалека придет, безотказно. — Сижу, жду. Говорят: пришел. Зовет к себе. Вхожу в кабинет. А он, батюшка, царство ему небесное, выходит ко мне запросто, в одном подрясничке, а с головки-то и бородки так и течет водица... Ну, что, отец, скажешь? Зачем пожаловал? — Рассказал я ему, в чем дело. — А издалека ты приехал-то? спрашивает меня. — Верст за 70. (Надо помнить, что в те времена еще не было ни железных дорог, ни шоссейных.) А где, говорит, остановился? — На постоялом дворе, отвечаю. — Ах, как это неудобно-то... — заботливо сказал святитель. — Надо поскорее тебя отпустить, а то консистория-то затянет дело... Да вот что: я напишу резолюцию сейчас же, тебе канцелярия моя даст копию засвидетельствованную, и ступай ты с Богом, покажи благочинному, да и освящайте святый храм... Вот какой был ангел Божий!» И слезы благодарности к великому равноапостольному святителю орошали старческие ланиты моего дядюшки. «Каждый день, и утром и вечером, поминаю я его на своей грешной молитве, — прибавлял старец, — а когда служу, то имя его с родными своими неотменно поминаю».
И храм был освящен о. благочинным. О. Григорий сказал своим добрым сотрудникам-прихожанам слово, растрогавшее их до слез. Вообще, он поучал своих духовных чад не мудрствуя, в простоте сердца и от сердца, слов своих не писал, а говорил то, что подсказывало ему сердце да любовь к детям духовным. И слово его, как доброе семя, ложилось на простые сердца и приносило плод по роду своему. Но, следуя заповеди Апостола — любить не словом только, но и делом, о. Григорий показывал и на деле свою любовь к прихожанам. Случалось, например, что, обходя приход со святынею в Пасху, он замечал, что у бедняка мужичка двор раскрыт, солома снята с крыши и скормлена скоту: ясно, что платить батюшке за посещение у него нет ни гроша. Мужичок встречает батюшку у ворот, берет благословение, а о. Григорий его спрашивает уже: «что, брат, заплатить-то нам нечем?» — «Не обессудьте, родной», отвечает тот. И о. Григорий, вынимая из кармана 15–20 к., сует мужичку в руку, оглядываясь, как бы этого не заметил дьячок. «Возьми, брат, расплатись с нами, а то дьячок-то будет скорбеть: ведь, я-то, поп, я-то как-нибудь проживу, а он получает восьмую копейку: как ему жить с его большой семьей?» — И не бывало случаев, чтоб эти двугривенные или пятиалтынные не возвращались батюшке, хотя поздней осенью, с глубокой благодарностью. Вот почему так горячо любили его прихожане и надо было видеть, как они провожали его, когда он, после тяжкой, в течение целого года, болезни, решился выйти за штат: толпами проводили его до границ прихода и горько плакали — эти мужики, эти грубые на вид натуры... А когда старец поселился в Москве, то нередко, бывая в Москве, навещали его, своего «батюшку родимого», приносили ему немудрые деревенские гостинцы. Да и в Петрове, несмотря на бедность прихода, дом его, милостью Божией и любовию прихожан, можно было назвать полною чашею: были у него и лошадки, и коровки. Были и гуси и утки на его трудовом пруду, родилась у него в поле и ржица, и гречиха, и картошка... Все Бог благословлял!