Это с чердака углового дома бил пулемет.
— Надо бы к нему с тыла подобраться, — сказал Михаил гонцу. — Вы эти места знаете?
— А то! — ухмыльнулся гонец. — Каждая крыша знакома. И голубей здесь гонял и снег сбрасывать нанимался.
— Вот именно! — обрадовался Михаил. — Крыши нам как раз и понадобятся.
Гонец вывел Михаила и нескольких дружинников на крышу, напротив того дома, где из узкого чердачного оконца высовывался пулемет. Михаил прикинул глазом расстояние, взвесил в ладони самодельную гранату. А ну, как они с Костей Суконкиным камнями умели швыряться? Граната угодила точнехонько в оконце. Ухнула, свистнула осколками. Сквозь щели в крыше полез змейками дым…
С захваченным пулеметом явился отряд в Пресненский военно-боевой штаб.
— Иванововознесенцы пришли! Иванововознесенцы!
Ликование было такое, словно вся рабочая Россия сюда пришла. Надеялись на Пресне, что за иванововознесенцами явятся на подмогу и боевые дружины других городов. Тогда можно будет ударить по царским войскам. Но больше на Пресню никто не пришел. И не было вестей, что началось вооруженное восстание в других городах, И оборвалась связь с другими рабочими районами Москвы. А потом горстки дружинников, пробившиеся оттуда, принесли печальные вести: рабочие заставы уже захвачены царскими войсками.
Пресня осталась одна.
Пушки обстреливали ее с трех сторон. Снаряды рвались на улицах. На подмогу боевым дружинам вышла вся рабочая Пресня. Женщины пробирались на баррикады, приносили еду. Мальчишки сражались рядом со взрослыми.
Михаил понимал — скоро конец. И еще крепче сжимал в руках взятую в бою солдатскую винтовку — настоящую, трехлинейную, не какой-то там револьвер.
У Ваганьковского моста дружинники Пресни пошли в контратаку, отбили у солдат пушку. Развернуть ее в противоположную сторону было делом одной минуты. Но тут оказалось, что никто не умеет ни заряжать пушку, ни стрелять…
— Иванововознесенцы, может, среди вас есть артиллерист?
— Нет у нас артиллериста, — с горечью ответил Михаил. Теперь он знал: не готова была его дружина к битвам революции.
…В военно-боевом штабе писал последний приказ командир пресненских дружинников Литвин-Седой.
«Пресня окопалась. Ей одной выпало на долю еще стоять лицом к врагу… Это единственный уголок на всем земном шаре, где царствует рабочий класс, где свободно и звонко рождаются под красными знаменами песни труда и свободы…»
Он потер лоб ладонью и продолжал писать, выговаривая вслух каждое слово:
«Мы начали. Мы кончаем. В субботу ночью разобрать баррикады и всем разойтись далеко… начальники дружин укажут, где прятать оружие.
Мы непобедимы! Да здравствует борьба и победа рабочих!»
Приказ унесли, чтобы размножить на гектографе.
В штаб собрались командиры дружин. Пришел и Михаил.
— Фугасы в баррикаду заложены? — отдавал последние распоряжения Литвин-Седой. — Не торопитесь взрывать. Пусть враги подойдут поближе… Баррикада должна взлететь вместе с ними… А потом уходить, уходить… Винтовки отдайте спрятать товарищам из прохоровской дружины. Прохоровцы, выведите иванововознесенцев. А потом рассыпьтесь поодиночке, товарищи. Не спешите на вокзалы, там будет облава…
Михаил одним из последних уходил с Пресни.
Нет больше у него дружины. Той, что должна была стать ядром будущей революционной армии восставшего народа. Он уходил с Пресни проходными дворами, которые так и не стали крепостями. Да и зачем восставшему народу крепости? Они для осажденных. Народ будет штурмовать крепости, тогда он победит. Оборонительная тактика еще никого не приводила к победе… Защищаясь, нельзя разгромить врага… И одной отваги еще мало для победы. Ведь Пресня захватила в бою даже не одну, а три пушки и не смогла повернуть их против врага. Это непростительно! Три пушки… Их можно было поставить… Но разве он знал, где лучше поставить пушки?..
И, как слабое утешение, всплыли в памяти слова древнего историографа, автора жизнеописания Александра Македонского: «Судьба учит военному искусству также и побежденных».
Также и побежденных…
Побежденных…
А за спиной зарево пожара. За спиной треск ружейных залпов:
«Рота, пли! Ро-о-о-та-а-а… пли!»
На Пресне начались расстрелы. По всей Москве началась лютая расправа. Ничком упал на обледенелую мостовую молодой человек в студенческой шинели. Любой одетый в студенческую шинель может быть убит на улицах Москвы, потому что солдатам внушили: бунт затеян студентами… Выстрелом в упор убит рабочий паренек. Любой рабочий паренек может быть расстрелян без суда и следствия. Только потому, что он рабочий. Что взглянул смело. Что не свернул в сторону, встретив солдат, или, наоборот, опасливо их обошел…
Выстрелы, выстрелы гремят по Москве.
По улицам скрипят полозья саней. На санях тела расстрелянных.
Михаил несколько дней скрывался в Москве. Прятали его земляки, студенты-верненцы. На одной из студенческих квартир Михаил встретился с Затинщиковым. Владимир Павлович в отчаянной тоске вышагивал по комнате из угла в угол:
— Горстка безумцев с револьверами против пушек! Все кончено! Все погибло!
Он остановился напротив сидевшего за столом Михаила и беспомощно спросил:
— Почему вы со мной не спорите? Почему не доказываете, что ничего не погибло?
— Я не хочу спорить! Я хочу работать. Вы сами меня учили. Работать, работать, работать… Мы начнем все сначала!
— Куда вы теперь?
— Домой. В Иваново-Вознесенск.
— Не опасно?
Михаил пожал плечами: детский вопрос.
Казалось, они поменялись ролями. Когда-то Затинщиков учил юного гимназиста, что значит быть настоящим революционером. Встреча с ним помогла Михаилу выбрать тот путь, которым он идет… Сколько уже идет он этим путем? Разве всего лишь год? Каким он оказался огромным — этот год, с осени 1904-го до декабря 1905-го. Он вместил в себя Кровавое воскресенье, иваново-вознесенскую стачку, собрания на Талке, гибель Отца, первый бой с самодержавием и первое поражение… Неужели Михаилу всего лишь двадцать лет?
Утром он разбудил Владимира Павловича.
— До свидания. Сегодня уезжаю.
— Простите за вчерашний разговор, — смущенно пробормотал Затинщиков.
— Я вчерашнего не помню, — дружески обнял его Михаил.
Эта их встреча была последней. Через год товарищи сообщили, что Затинщикова нет в живых. Владимир Павлович застрелился, написав друзьям, что не в силах пережить поражение революции.
Весной 1906 года в Стокгольме собрался IV съезд партии. Фрунзе был послан на этот съезд делегатом от иваново-вознесенской партийной организации. Здесь, в Стокгольме, он встретил командира пресненских боевых дружин Литвина-Седого.
Литвин-Седой подвел Фрунзе к Владимиру Ильичу Ленину:
— Вот юноша, о котором я вам говорил.
— Расскажите об Иваново-Вознесенской стачке, — попросил Ленин.
Фрунзе начал рассказывать. Он заметил, что Ленин короткими точными вопросами будто ставил вешки на пути его рассказа. Потом он видел Ленина в спорах с идейными противниками, с теми, кто струсил, кто считал, что не надо было браться за оружие. Противники Ленина говорили словами круглыми и гладкими, как шары. Ленинские ответы были острыми, угловатыми, колючими — они врезались в память.
Это были снова споры о путях. И в этих спорах Фрунзе был с Лениным во всем. Решил, что будет идти за Лениным всегда, всю жизнь.
Владимир Ильич Ленин запомнил юношу из Иваново-Вознесенска, самого молодого среди делегатов съезда. Когда Фрунзе рассказывал Ленину о боях на Пресне, невозможно было не заметить, с какой заинтересованностью, с каким пониманием говорил он о военных действиях, о тактике, об оружии. И Владимир Ильич сказал ему:
— Вам надо изучать военное дело. Революции нужны свои офицеры.