Читинская полиция начала приглядываться к Василенко: кто такой, куда ездит, с кем встречается. Но тут случилось происшествие, о котором заговорил весь город.
…День был ясный, морозный. По главной улице Читы на щегольских санках раскатывали богачи. Вдруг послышались отчаянные крики:
— Берегись!
Разбрызгивая снег, мчался по главной улице запряженный в сани рысак. Спутанные вожжи хлестали его по ногам. Женщина с перекошенным от страха лицом вцепилась в передок саней. Видно, не удержала рысака, и он понес. С улицы мигом смыло всех: и конных и пеших. Только вдали, ничего не замечая, ничего не слыша, возились в снегу ребятишки. Рысак летел прямо на них.
Какой-то человек бросился наперерез, схватил рысака под уздцы, повис всем телом. Рысак поволок его по снегу, потом остановился, тяжело поводя боками.
Сбежались люди, обступили храбреца. Раздвинув толпу, протиснулся пристав.
— Господин Василенко, — басом отчеканил он. — Ваш поступок. Заслуживает. Одобрения. И награды.
— Такие похвалы! Право, я смущен, — отвечал Василенко, отряхиваясь от снега.
В тот же день приставу на зеленое сукно стола положили запрос: кто такой Василенко, каков его образ мыслей и поведение? Пристав, не раздумывая, полез в ящик, где у него были резиновые штемпели с ответами, достал тот, который был ему нужен, и оттиснул на бумаге: «Поведения хорошего».
Василенко вызвали в Иркутск — пришло время ему идти на военную службу. Но вскоре в Чите стало известно, что Василенко скрылся от призыва. Все недоумевали. Такой храбрый молодой человек! Неужели испугался отправки на фронт?
А случилось с Василенко вот что. В Иркутске он получил от Сони телеграмму: «Был гостях Охранкин жди письма».
Письма Михаил Васильевич дожидаться не стал. И так все ясно. Видно, зря он надеялся, что за Василенко вовсе нет слежки. Даже с Соней не условился, какими словами сообщать об опасности. Вот и пришлось ей заняться самодельной конспирацией… Милая Соня! Выросла здесь, в Сибири. И отец и мать — политические ссыльные. У Сони в семье привыкли, что надо кому-то срочно добыть документы, отдать всю теплую одежду, кого-то немедленно спрятать или собрать в дальнюю дорогу. Хорошо, когда есть такой друг, как Соня… Придумала Охранкина. Да хватило бы Цапкина или Гадючкина, чтобы догадаться.
…Поздно вечером Соня услышала осторожный стук в окно.
— Михаил Васильевич! Зачем вы вернулись? Я же написала. У вас в комнате был обыск, вас хотят арестовать.
— Я приехал попрощаться…
На другой день близкая подруга Сони в костюме сестры милосердия подсаживала в вагон поезда больного, закутанного в шубу. Всю дорогу больной пролежал лицом к стене.
До Москвы Михаил Васильевич добрался благополучно. Здесь его встретил давний друг, студент Павел Батурин, который жил, как домашний учитель, в семье богатого купца. Квартира в купеческом доме! Что может быть надежней…
Фрунзе смело расхаживал по Москве. Батурин помог ему разыскать сестру Клашу. Они встретились на бульваре, и Клаша все время оглядывалась по сторонам в тревоге за брата. А он как ни в чем не бывало пошел ее провожать, подсадил в трамвай и сам вскочил следом. И вдруг на следующей остановке в вагон вошли полицейские. Клаша обмерла. А брат галантно взял ее под руку, повел к выходу, сердито бросив одному из полицейских:
— Посторонись-ка, любезный. Видишь, дама…
Клаша опомнилась, когда трамвай уже укатил за дюжину поворотов:
— Боже, какой ты легкомысленный!
Это восклицание напомнило ему о Соне. Наверное, она волнуется за него, а он все еще никаких вестей подать не может. Да и знает ли он сам, где будет завтра, куда и с каким заданием пошлет его партия. Если бы на фронт… Нет, как только что-нибудь определится, надо непременно, сразу же сообщить Соне.
Меж тем в Чите полиция во все глаза следила за Соней. Куда ходит, с кем переписывается. Но ничего подозрительного заметить не удавалось. Не было вестей ни от Василенко, ни про Василенко. Как в воду канул. И у его невесты как будто глаза заплаканные. А по Чите уже слухи ползут: «Василенко убит».
Полиция ослабила надзор. И тут Сопя исчезла из города.
ШУЙСКАЯ РЕСПУБЛИКА
За окнами вагона бежал низкорослый ельник. Громыхали под колесами мосты, перекинутые через тихие светлые речушки.
Михаил Васильевич вдруг узнал одинокую березу на краю ржаного поля. Жива! Он обрадовался этой березе, как родному человеку.
— Соня, смотри! Вон в том лесочке мы на маевку собирались. А у березы дозор караулил — паши дружинники…
Поезд шел в Шую. Вагоны были битком набиты солдатами, возвращавшимися с германского фронта. После Февральской революции никакие приказы Временного правительства уже не могли удержать их в окопах.
На Михаиле Васильевиче была такая же солдатская, видавшая виды шинель, как и на попутчиках, такая Же выгоревшая гимнастерка под шинелью.
Бородатый солдат, свесившись с верхней, багажной полки, спросил, приглядываясь к Михаилу Васильевичу:
— Вроде бы встречались мы, а не помню где… Ты с какой фабрики-то?
— Я? — Михаил Васильевич поднял голову, посмотрел на солдата, и в глазах его мелькнула озорная искра.
— А может, на одной фабрике мы работали? — раздумывал бородатый солдат. — Или где в окопе рядом быть довелось?..
— Довелось, — весело подтвердил Михаил Васильевич, — довелось нам с вами, дорогой товарищ, однажды вместе баррикаду оборонять на Садовой-Спасской.
Бородач кубарем слетел с верхней полки.
— Арсений! Ей-богу, Арсений!
— Степа! Каширин! Черт ты этакий, — приговаривал Михаил Васильевич. — Да и я ведь тебя не сразу узнал… С этакой бородищей-то…
— Бороду сбрею, — обещал Степа. — Вот приеду домой и сбрею. А потом в баню… Хватит, отвоевался…
— Ты на каком фронте был?
— На Западном, — отвечал Степа.
— И я на Западном. В 57-й артиллерийской бригаде на правах вольноопределяющегося. Вел политическую пропаганду среди солдат.
— Так мы ж по соседству с 57-й стояли…
— Соня! — спохватился Михаил Васильевич. — Познакомьтесь. Это мой старый товарищ — Степа Каширин. А это, Степа, жена моя, Софья Алексеевна.
— Очень приятно, — чинно поклонился Степа. — Разрешите вас поздравить… С семейным счастьем. Со счастливым возвращением.
— Спасибо, Степа. Вот именно, со счастливым…
Да, теперь он мог вернуться в Шую — не тайком, а открыто, вместе с женой. Они с Соней поженились в Минске, где он жил под фамилией Михайлова. Михаил Васильевич сам вручил новый паспорт своей жене, сам написал в нем: «Софья Алексеевна Михайлова-Фрунзе». Ведь в Минске, сразу же, как только стало известно, что царя свергли, Совет назначил Михаила Васильевича начальником милиции. Занятная тогда случилась история. Его отряд разоружил полицию, и Михаил Васильевич расположился в кабинете полицмейстера. Выдвинул верхний ящик письменного стола и увидел… срочное предписание: арестовать некоего Михайлова, проживающего там-то. Всего лишь на день опоздали шпики, а то встречать бы ему Февральскую революцию в тюрьме…
Минские товарищи не хотели его отпускать. Он был там членом комитета Западного фронта, депутатом Минского Совета, одним из редакторов большевистской «Звезды», делегатом от белорусских крестьян на Всероссийский съезд крестьянских депутатов.
Но как раз на съезде, в Петрограде, в конце мая 1917 года он встретился с Лениным.
— Вам надо вернуться в Шую, — сказал Ленин. — Там почти никого не осталось из старых опытных работников.
— Да, разметало всех но тюрьмам, по ссылкам… А многих и в живых уже нет…