Он положил перо. Минутой позже он снова взял его в руку и тщательно вычеркнул «весьма уместна» и заменил его на «существенна». То выражение не вполне подходило, и, кроме того, наслаждаясь в полной мере возможностью попрактиковаться в стилистике своей письменной речи, он не хотел звучать претенциозно.
Полумаг тщательно скатал пергамент и запечатал его воском, затем откинулся в кресле. Он поморщился: его доставали всякие неприятные пустяки. Пульсировала задница, болела поясница, стало сводить руку, которой он писал. Было бы здорово вздремнуть, но через пару часов ему надо оказаться на улице Мастерства. Тщательно все обдумав, он неохотно заключил, что хорошо бы смыть с себя зловоние смерти перед вечерним рандеву с Моникой.
«Ей любопытно, вот и все. У этой женщины нет к тебе никакого романтического интереса. Не выставляй себя дураком».
Он припомнил все романтические связи, которыми насладился за тридцать пять лет своей жизни. Среди них был поцелуй украдкой с дочерью соседей, когда он был еще ребенком — сердце его разбилось, когда ее семья переехала. Вскоре после этого Великая Чума отняла у него родителей, и его отправили в сиротский дом для мальчиков на Садовой улице. Как и у большинства юношей, несколько первых лет в этом заведении его единственным верным другом была собственная рука, помогающая снимать постоянное сексуальное возбуждение.
Со смутным ужасом он вспомнил свой четырнадцатый день рождения. Друзья повели его в бордель и дали денег проститутке. Он наполовину возбудился, но затем кислое дыхание женщины лишило его всякого желания довести дело до конца. После долгой неловкой паузы шлюха решила ему подрочить, и это оказалось, бесспорно, весьма неудовлетворительным опытом, который он живописал тем вечером своим товарищам как откровение сродни Первому Декрету Создателя.
Годом позже он обнаружил в себе скрытые магические способности, и Обелиск призвал его на испытания. Каким–то образом ему удалось показать себя с лучшей стороны и произвести должное впечатление для того, чтобы стать учеником. Искусству чародея его по большей части обучал старый Поскарус, у которого не хватало времени для личных отношений, а тем более — для женщин, и поэтому юношеские годы Эремула были решительно непродуктивными с точки зрения плотских наслаждений.
После тотального всегородского истребления магов, известного как Отбраковка, и потери ног еще теплящееся желание интимных отношений потускнело, а затем и окончательно погасло. Ненависть стала единственным спутником, а месть — единственной страстью, которая возбуждала его озлобленное сердце.
Эремул печально улыбнулся. Это так странно — скатываться в нечто, похожее на нормальное существование. Делать то, что делают другие люди. Будто бы он самозванец. Он не испытывал уверенности в том, что хочет именно этого, и тем не менее, как ни странно, ему совершенно не хотелось разочаровать Монику. Несмотря на то что путешествие до улицы Мастерства будет изнурительным и он с большей охотой провел бы вечер с хорошей книгой и Тайро на коленях.
Где же ты, мальчик? Он уже давненько не видел эту неряшливую маленькую дворняжку. Эремул покатил кресло по хранилищу и в конце концов обнаружил Тайро свернувшимся в углу, очевидно, спящего.
Полумаг выбрал чистую одежду и положил на свою кровать. Затем он покатился в умывальную. Купание всегда было настоящим испытанием, и ему требовалось множество различных операций, чтобы совершить этот сложный процесс. Сначала он перебрался в кресло, которое Айзек соорудил для него, а затем разместился над дренажным отверстием, которое вело прямо в сточные трубы под гаванью. Эремул дернул за веревку, привязанную к простому блочному устройству, и ведро, подвешенное прямо над его головой, перевернулось, окатив его холодной водой. Закончив оттирать себя дочиста, он отцепил ведро и поставил его возле двери, чтобы наполнить для следующего омовения.
Вернувшись в комнату, Эремул потратил пару минут, чтобы натянуть на себя одежду. Его беспокоило, что она может показаться кому–то слишком шикарной и дорогой, но затем он обругал себя за глупость.
«Носиться со своим внешним видом для меня — вроде как для прокаженного беспокоиться о свежести дыхания. Женщина полюбит меня за другие качества. Какими бы они ни были».
Теперь, когда он думал о своем «свидании», оно казалось ему не такой уж хорошей идеей. Тем не менее у него есть письмо, которое нужно доставить. Будь он проклят, если он провел столько времени в умывальной и потратил столько сил, приводя себя в порядок, только для того, чтобы передать в итоге неряшливому оборванцу кусок пергамента.
Чувствуя себя последним кретином, Эремул обрызгался духами. Затем он вернулся в свой кабинет, чтобы взять письмо, и бросил взгляд в угол, где лежал Тайро, чтобы посмотреть, не проснулся ли он.
На него уставились кроваво–красные глазищи, зловещие, как у детоубийцы.
Эремул отодвинулся назад в своем кресле.
— Т-Тайро? — выдохнул он, сердце гулко застучало в груди.
Подойдя к нему, песик понюхал его одеяния, а потом с обожанием посмотрел на него своими карими глазами. Эремул потянулся к нему дрожащей рукой. Тайро облизал ему пальцы теплым, влажным языком и заскулил, прося есть. Всё как всегда.
— Тайро… что ж это со мной происходит, мальчик?
«Мне и в самом деле стоило вздремнуть сегодня днем».
Полумаг был уверен, что зловещее видение было результатом усталости и предшествующих волнений, а может быть — и затянувшейся паранойи из–за предательства Айзека, но тем не менее, покидая хранилище, немного дрожал.
— Доставь это в здание Большого Совета. Я хочу, чтобы оно отправилось прямиком в Отдел общественных отношений. Если кто спросит, ты меня сроду не видел.
Мальчишка кивнул. Он был худющим, таким недокормленным, что сильный ветер мог его запросто сдуть, или так лишь казалось.
— Один серебряный скипетр, — пробормотал бродяжка.
— Целый скипетр? — Эремул покачал головой якобы в негодовании. — Да это грабеж среди белого дня! Но, кажется, у меня нет выбора. Дай поесть и своим друзьям тоже, ты меня понял?
Он бросил монету парнишке, тот спрятал ее в карман и убежал. По правде говоря, при том что цены росли с устрашающей скоростью, на серебряный скипетр много не купишь, разве что пару буханок хлеба. Казалось, с каждым днем все больше городских бедняков попрошайничали на перекрестках либо рылись в отходах в поисках чего–нибудь съестного. В воздухе словно повисло отчаяние: постоянно ощущалась гремучая смесь безнадежности и ярости, которая способна была вспыхнуть в любую минуту. Только из–за неопределенной перспективы Контракта Первопроходца назревающий городской бунт на некоторое время откладывался.
И, что примечательно, за исключением Лорганны, всем остальным в Большом Совете это, казалось, было совершенно до лампочки.
Новый министр по связям с общественностью связалась с Эремулом через три дня после его изгнания из Зала Совета.
В своем письме она выразила желание помочь в его расследовании возможной связи между мятежниками и Исчезнувшими. Хотя их переписка, строго говоря, не нарушала никаких законов, в свете того факта, что Эремул — персона ион грата для Великого Регента Сонливии, положение было щекотливым. Эремул полагал, что не оказался пока в подземельях Обелиска только благодаря своему статусу героя.
Катясь в своем кресле по улице Мастерства, он заметил, что в дорогих магазинах совсем нет покупателей. Новые налоги, которые ввела Белая Госпожа, выжимали из города все до последней капли.
«Лица меняются, но кулак все тот же. Всегда сжимается. Выдавливает жизнь из бедняков. Растирает их в порошок, тогда как их трудом удовлетворяются ненасытные потребности немногих счастливчиков».
Эремул осознал, что сам входит в число последних, по крайней мере в широком смысле. Он ощутил чувство вины оттого, что согласился встретиться с Моникой в одной из самых дорогих таверн города.