Выговаривала она ему, привычно устраиваясь на плече.
А я же без тебя и дышать не могу.
Он же и малой вины за собой не видел. В чем был, в том и выскочил. Хорошо еще, что успел в портки заскочить.
— Далеко нам ехать?
— Версты две еще осталось. — Рассеянно ответила она, с головой погрузившись в свои переживания. — Радо, опять ты меня перебил. Только — только додумаюсь до хорошего, а ты тут как тут, чтобы перебить.
Улыбнулся, глядя на ее порозовевшее личико, и бросил повод.
— Иди ко мне, моя маленькая.
Обиды как не бывало. И страхи сразу прошли. И девки теремные не казались ей такими опасными. Может даже и на них, окаянных, грешила напрасно. Но дорога оказалась короткой. Оборвалась, поросшая травой, и их глазам открылась, вросшая в землю и покосившаяся на бок, избушка, крытая почерневшей соломой и подслеповато глядевшая на дорогу волоковыми окнами и щелястыми дверями.
Навстречу выкатился весь облепленный репьями, пес. Вран, свесив голову на бок, раскрыл клюв от удивления, но голоса не подал. С оглушительным, не по росту, лаем, летел он на них, но завидев важно вышагивающего бэра, остановился, взвизгнул и пустился обратно.
За избушкой заметили козу на привязи и несколько скучно бормочущих куриц.
Спустил с седла на землю княжну и спрыгнул сам, перемахнув ногу через голову коня. Не князь, чтобы до крыльца в седле сидеть. И не воевода спесивый. А хозяйка честь увидит.
И увидела.
Выплыла в двери, переваливаясь с ноги на ногу, распахнув руки в стороны и отведя локти назад. Молча ждала, когда подойдут ближе, ощупывая их внимательным, изучающим взглядом. Цыкнула на собачонку, даже ногой притопнула, не боясь, что ветхое в три доски крыльцо, развалится.
— Здравствуй, бабушка. — Влада не торопясь, уважительно поклонилась.
— И тебе, дитятко, не хворать. — Голос оказался на удивление мягким, будто от самого сердца шел. Ответила и на поклон Радогора, успев при этом заглянуть в его глаза. — А выросла то как! И мясом обрасти успела.
Все подмечает ее глаз, и малости не упускает. И Влада густо покраснела.
— А ничего нет в том стыдного, девица, если парень люб. — Мельком заметила она и перевела взгляд на Радогора. — Заждалась я тебя, добрый молодец. Думала, в вечеру приедешь, ан и не угадала. Копытихой меня зовут. А кто — то и Ковылихой величает. Сам видишь, как хожу. Ковыляю с ноги на ногу, а то и просто качусь на том месте, на котором добрые люди сидят. Вот появились бы вчера и душ погубленных понапрасну не было. Я не про Свища, и не про Клыка. Дурная голова всегда себе яму найдет. Ой, да что же я вас на пороге держу. Совсем заговорила.
Всплеснула руками и переваливаясь со стороны на сторону, отступила, едва не повалившись с крыльца.
— А ты, парень, не обидишь ли мою живность? — Поманила рукой бэра и, заглядывая ему в глаза, безбоязненно провела рукой по толстому загривку. — Смотри у меня, я проказников не люблю. Разом на веревку и к дереву привяжу.
Ягодка, смущаясь, что — то бормотал в ответ.
— Ин ладно. Ягодок тебе сейчас вынесу и медком угощу.
Радогор, слушая ее воркотню, тихо улыбался. На душе стало сразу хорошо. Светло и покойно. Как у дедки Врана. Отвязал торока и остановился у крыльца.
— Прими гостинцы, матушка.
— Копытиха я, милок, Копытиха.
— Нет уж, язык не повернется тебя так величать. Если не обидишься, матушкой звать буду. — Улыбнулся, теплея глазами. — Хорошо тут у тебя. Тихо. Душа отдыхает. Как у дедка Врана. Только жилье иное было. Покрепче.
Вран давно уже переступал с ноги на ногу на его плече, стараясь заглянуть бабке в глаза, и щелкал клювом.
— И тебе здравствовать, вещая птица. — Кивнула головой Копытиха. — Ночь придет, потолкуем. Посудачим по стариковски. А теперь прости, гостей потчевать надо.
Перевела взгляд на Радогора. Его голова едва над крышей не поднимается, и пожевала губами, раздумывая.
— А то можно и здесь, на травке.
Но Радогор, не слушая, втиснулся в двери и задохнулся в знакомом запахе трав и корешков, которыми были увешаны все стены и даже потолок. Глаза разгорелись, до чего показалось здесь все родным и близким. Находил знакомые цветы, втягивал в себя их запах и улыбался. Палицы выловили корешок.
— Смотри, Ладушка. Этим я тебя потчевал, чтобы душа успокоилась и тревога ушла. Чтобы страхи твои улеглись. А вот этот… — Пальцы ловко выловили из связки другой корень, как бородкой, украшенный тонким волосом. — А вот, чтобы днями шагать можно было, не уставая.
Глаза разбегаются, взгляд бегает по связкам и пучкам трав. А рука сама тянется к ним.
— Этим кровь остановить и раны залечить можно быстро. А вот от огневицы. Это от сухотки…
Влада, слушая его, не утерпела, засмеялась и, подойдя сзади, обняла, прижавшись к его спине.
— И понять нельзя, глядя на тебя. Радо, воин ты или волхв. За меч возьмешься, витязь, о которых песни поют и сказки сказываю, а увидел травки да корешки и глаза светятся. Но если бы не ты, меня и в живых бы не было уже.
Повернулась к старухе и пояснила.
— В беспамятстве я была тогда. Уже и дышать почти не дышала, когда вызволил он меня.
Копытиха во все глаза, не скрывая любопытства, следила за ним. И кивала, соглшаясь с ним, головой.
— От сглаза, от порчи. Этого не знаю… Говорят приворотное варить можно. Но это не для меня. Черным тянет от него.
— Эко вы оба обрядились не по здешнему. — Улыбнулась хозяйка. — В пути ладно, а на людях глаз дразнит, на нехорошее наводит.
Бабка рылась в углу, собирая на стол.
— Разносолов нет, не обессудьте. Но зато в радость.
Остановилась с горшком напротив Влады.
— Ровно яблочко наливное. Румяное и само в руки катится. А приняла на ручки комочком вот такусеньким. — Поставила горшок и показала на ладони рукой размеры комочка. — Пищишь и губешками шлепаешь, титьку просишь. Матушке твоей те родины не сладко дались. Князь, батюшка твой, ночью, сам, за мной прискакал и всвоем седле увез. Ты же вон какая стала. Лебедь белая.
Лада смутилась и покраснела.
— Перехвалишь, бабушка.
Приговаривает Копытиха, а руки ее ловко и умело пробежали по телу княжны. Коснулись тугих грудей, пробежали по животу, прокатились по крутым бедрам. Шлепнула шутливо по ягодицам.
— Тебе же, девица, деток долго не видать.
— Как же так, матушка? — Испугалась княжна. — Я и матери — ольхе поклялась, что сына Ольхом назову, а коли дочь, так Ольхой будет зваться.
Копытиха, казалось, вовсе не разделяла ее страхов.
— Да вы к столу, к столу садитесь, не чинясь.
— Грибочки только из лесу, ягода спелая, яички… Молоко козье для здоровья. Медок.
Дождалась, когда на лавку в угол сядут кулачками щеки подперла и заулыбалась, глядя на них.
— Простоволосая ходишь. Думала не угадаю? Не в девках, не в бабах. Э, милая! Девка после первой ночи с парнем и глядит по иному, и ноги ставит по другому. И к народу себя иначе несет.
— Так я же по батюшке с матушкой зарок дала до году волос не плести. — Конфузясь, попробовала оправдаться она.
Но старуха перебила ее.
— Про косы кому другому плети. — Отмахнулась старуха. — А детки у вас будут. И Ольх, и Ольха. А от них род потянется на многие века. Сильный, могучий. Но много позже. Вижу, не для красы в одежку воинскую срядились В путь — дорогу дальнюю. И где остановитесь, не скажу. Не видела, сколько бы не глядела.
Княжна облегченно вздохнула.
— Слышал, Радо? Не обманул сон… Рядом мне быть.
Копытиха же уже не слушала ее. Взгляд ее остановился на рукояти его меча.
— Далеко вас этот меч уведет. И сила в нем заложена великая, и бессилие. Войну несет он в себе и мир. И жизнь, и смерть. Вот как нем все свернулось и перепуталось разом. — Улыбка исчезла с лица и глаза потемнели. — Вот как…