— Как тело сгорит, так и глаза сами закроются. — Равнодушно отозвался Радогор. И снова притянул к себе княжну, которая, как и кикимора, с ужасом смотрела на голову Упыря и ловила на себе его ненавидящий взгляд.
— Не Свищ, Ладушка… У Свища бы ума на это не хватило. Он, Упырь погубил твоего батюшку, князя Гордича. И твою матушку. Их руками творил. И люде травил друг на друга, и смуту сеял. Злобу свою тешил.
Вывалил все, что оставалось в мешке, в воду и, подняв голову за волосы, бросил ее туда. Закрутил устье мешка ремешком и прошептал над ним заклятие, скрепляя узел оберегом.
— Радо, жутко рядом с ней. — Чуть слышно прошептала княжна. — Уж лучше и ее в огонь кинуть. Холодом от нее дует.
Радогор покачал головой.
— Нельзя в огонь. У людей сомнений не должно быть. Чтобы и память о нем исчезла. Иначе снова появиться кто — нибудь, чтобы его именем народ мутить.
Взял в руки баклагу и поболтал над ухом. Бережно вылил остатки в ладонь и осторожно прополоскал сначала один глаз, потом другой. На глаза навернулись слезы, но резь, хоть и не прошла, но стала меньше. Показалось, что даже ночь перед ними отступила и появилась возможность. Хоть что — то различать.
Их островок к этому времени уже скрылся в огне, языки пламени лизнули мох, и весело затрещали, пожирая его и подбираясь к телу колдуна. Из мешка до их ушей долетел глухой, наполненный злобой, стон.
— Погоняй, тетушка, к берегу, пока сами не сгорели. — Устало попросил он. — А то пироги у матушки Копытихи остынут. Или без нас съедят.
Взгляд блуждал будто в густом тумане. С трудом различая неясные очертания вокруг. Даже пламя тонуло и бесследно исчезало в этом тумане.
— Погоняй, тетушка. — Повторил он. И виновато улыбнулся. — Спать буду.
Повалился на сырые бревна и сразу же уснул.
— А куда погонять, не сказал. — Запоздало спохватилась кикимора, растерянно глядя по сторонам.
— Хоть из огня нас выыведи, а проснется, укажет. Кожа уже не терпит, как жжет. Скоро рваться будет. — Умоляюще попросила Влада, гладя мокрые, слипшиеся волосы Радогора.
— Хоть бы звездочка какая появилась. — Проворчала кикимора. — Уж я бы тогда враз угадала, куда править. И все то у вас через край льется. Ни какой рассудительности в голове. А я правь! А куда править?
Вихрь раскручивался над настилом, разбрасывая огонь по сторонам. Скрыл берегиню и приглушил ее ворчание. Настил качнулся и с места рванулся через огонь.
— И — эх! Выноси лошадушки!
Завыл, перерастая в резкий, оглушительный свист, упал на воду, и кикимора молодо сверкая глазами предстала перед княжной. Старое платьишко пузырем вздулось вокруг ее худого тела, подол разлетелся на ленточки.
— А не все еще перезабыла!. — Жизнерадостно прокричала она. — Некому было напомнить, а тоя бы этого Упыря, соседушку своего, не тем будь помянут, сама бы на блины раскатала и пиявкам скормила. Им все равно чем брюхо наталкивать. Так не погодился рядом знающий человек.
Села рядом с княжной и с треском поскребла голову.
— Но если с другой стороны заглянуть, тоскливо будет здесь сейчас. Словом переброситься не с кем, а не то, что разругаться для душевного веселья. Да и дрягва пропала. То ли озеро, а то ли… И куда, спрашивается, мне сейчас на старости лет из родных мест шагать?
Пригорюнилась, голову повесила.
— И все то у тебя, тетушка, не слава богу. — возмутилась Влада. И так не хорошо, и этак не ладно.
— А вот такая я с молоду уросливая. — Берегиня почувствовала себя виноватой. — Поэтому меня и люди, наверное, таким именем зовут. А нет, чтобы в душу поглубже заглянуть, на судьбу мою горькую посмотреть, так по другому бы зщапели. Я же ласковое слово от вас только и услышала. От других же одно слышу… кикимора болотная, и все тут.
— И заинтересованно заглянула в лицо Радогора.
— Ты как думаешь, касатушка, не соврал он про пироги? Правда видел? Или так сказал. Чтобы меня успокоить?
— Проснется, сама и спроси.
— Когда он еще проснется! — Расстроилась кикимора. — Эвон развалился. Спит и спит. Как сроду не сыпал. На таким коленках и голодом можно всю жизнь проспать. А я к той поре начисто вся изведусь.
Кикимора от досады сплюнула в воду, вскочила на ноги и бойко забегала по бревнам.
И ночь не уходит, как за гору зацепилась. Так и висит чернее черного. Я таких ночей и не видела сроду. Аж мурашки по коже скачут. Всю истоптали.
Влада зримо представила тех мурашек, которые топают по твердой, как кора, коже берегини и, не удержавшись, улыбнулась.
— А тебе, хохотунья, только бы зубы скалить над голодным человеком. А нет, чтобы подумать своей головой, не все сыты, тем, что один другого по голове ладошкой гладит. Есть и другие…
Но рассвет медленно, с ленцой поднимался над болотом. Тучи расступились и запоздало появился блеклый, ущербный месяц, высветив на водной глади чуть заметную дорожку. И берегиня оживилась, сразу забыв все свои огорчения.
— Пусть спит. — Сжалилась она. — наломался за эти дни. — Сама такой была. Набегаюсь за день так, хоть колом буди, хоть из ведра воду лей, все равно не добудишься. Я теперь и без него одним махом догребу. А уж на берегу пусть сам разбирается. Ты только, девка, держись покрепче. И его держи, чтобы с коленок не скатился.
Влада забеспокоилась, с тревогой глядя в задорное лицо кикиморы.
— Ты, тетушка, на месяц держи. Когда сюда шли, он у нас за спиной был
— Учи кого другого, а меня молода еще учить. — Строптиво огрызнулась берегиня, которую торопил, разом пробудившийся, голод. — Без сопливых склизко. Ну, залетные!
Залилась в разбойничьем свисте, заухала, разгоняя вихрь. И Влада наклонилась всем телом на Радогором, закрывая его от воды, хлестким потоком обрушившейся на их плот.
Растаял месяц. Исчезла путеводная дорожка. И ночь ушла, отлепившись от горы, когда их плот врезался в берег. Весь забитый завалами из поваленных деревьев, бесформенных болотных кочек, травы… и страшилищ, которых пожирали полчища муравьев, пауков и червей.
Удар был настолько сильным, что кикимора, не удержавшись, сорвалась с плота. Пролетела по воздуху над завалом и воткнулась головой в мягкую, размытую водой землю. И теперь смешно болтала в воздухе ногами, над скатившейся на голову, юбкой и ругалась на чем свет стоит.
Влада вцепилась руками в бревна, но тоже не сумела удержаться. Прокатилась по ним и ударилась спиной во что — то мягкое. А сверху ее придавил, так и не проснувшийся, Радогор.
Непереносимая вонь ударила в ноздри..
— Радо, проснись!
А где — то за завом благим матом верещала берегиня.
— Выдерните меня скорее! Ослепли что ли?
— Радо!
Радогор открыл глаза и с удивлением посмотрел на нее.
— Проснись, Радо. Мне тебя не скатить. Тяжелый ты.
Приподнялся на руках, с трудом приходя в себя от сна. — до берега добрались, а я выползти из — под тебя не могу. Будто не ты, а целая гора меня придавила. А сзади что — то мягкое и противное лежит.
Радогор, все еще плохо понимая, поднялся на ноги.
— На ноги меня поставьте скорее, а то вся голова затекла. — долетел до них рассерженный голос кикиморы. — я ногами по воздуху болтаю, по самые уши в землю воткнулась, а на них разговорами напало. Юбка на ушах висит и все добро, какое есть, на голе. Не дай бог, кто увидит меня в таком непотребстве, долго ли до греха.
Но Влада, которая в другое время уже каталась бы от смеха, словно и не слышит ее. С тревогой заглядывает в глаза Радогора. Даже на носки привстал. Без слов понял причину ее тревоги и, как мог, успокоил.
— Вижу, Ладушка. Не так внятно, но вижу. А дойдем до дома, пополощу глаза отваром и совсем хорошо будет.
— Да, наговоритесь вы или нет? — Завопила, теряя терпение берегиня.
Полезли через завал. И оба чуть не повалились от смеха.
— Не подавитесь! — Взбеленилась кикимора. — У человека горе, а на них смехом напало.