Предупреждающим жестом я остановил Михаила, намеревавшегося было влезть в разговор.
– Но защищать родную землю приходится порой и в ответных походах на врага. Ибо невозможно сокрушить противника лишь в обороне. Вот разбили мы татар на Куликовом поле, а уже через год Тохтамыш начал готовить новый поход. Мы ударили первыми, разбили хана в Булгаре, так ворог вновь копит силы, желая отомстить… Потому и приходится нам вновь идти в поход!
Переведя дыхание, я продолжил:
– Но не для того, конечно, чтобы грабить и истреблять простых жителей, отомстив им за прошлые татарские разорения, нет. Мы должны лишить Тохтамыша столицы, забрать его серебро, забрать его мастеров. Хан, не сумевший защитить свой стольный град, – это хан уже наполовину… И не каждый бек или мурза приведет ему своих нукеров в следующий поход. Хан без серебра – хан на четверть, ведь он не сможет заплатить даже своим приближенным! А орда без кузнецов-оружейников – это орда уже без тяжелой конницы…
Кивнув дружинному, я посмотрел тому прямо в глаза:
– Именно поэтому, Миша, ты не совсем прав. Ведь в этом походе мы защищаем родную землю так же, как защищали ее на стенах Ельца от татар Ак-Хози! Другое дело, что надежду на спасение души имеет тот воин, кто падет в битве с басурманами, а не тот, кто убивает их без разбора во время грабежей… При этом не различая, кто перед тобой – сложивший оружие воин или беременная женщина! Такому «богатырю» одна дорога – в адское пекло…
Объяснил, как смог, как сам все понимаю, и вроде как даже получилось. Задумались и Михаил, и Иван, но некоторое время спустя ушкуйник упрямо изрек:
– Все одно в церкви что делать? Часами спину гнуть да поклоны бить? Так и лоб расшибить можно… Что я, сам не могу помолиться?
Последнее утверждение вызвало невольную усмешку дружинного:
– Что, неужто сам молишься?
Шемяка мотнул гривастой нечесаной головой:
– Молюсь! Перед каждым боем молюсь!
– Это как? Господи, спаси и сохрани?
Иван чуть даже покраснел:
– А хоть бы и так! О чем еще просить-то?
Миша пожал плечами:
– Да о чем посчитаешь нужным… Вообще-то нормальная молитва – короткая и по существу. Вот только… В храме-то человек молится не один, а с другими прихожанами, соборно. Слышал, как Господь заповедовал? Где двое соберутся во имя мое, там я посреди них! Значит, в храме-то благодать Святого Духа пребывает, не иначе… И молитвы наши будут услышаны куда как быстрее, коли Господь пребывает с нами на литургии!
На мгновение прервавшись, Михаил продолжил:
– А что долго служба идет, так ведь прихожане не только за себя и родных молитву читают. Но и за всю землю нашу Русскую, и за народ, и за князей, и за все наше воинство! Пока течет искренняя соборная молитва из храмов к небу, будет стоять и наша земля! Не случайно же Господь назвал христиан солью земли… Наконец, без церкви нет и святых таинств – того же крещения, венчания… Исповеди и причастия.
В этот раз усмехнулся Шемяка:
– Ну вот и что твоя исповедь? Что же, человек исповедается священнику и грешить перестанет, так?! Вон пойду покаюсь, что убил, а за воротами храма снова убью? И снова покаюсь?!
Дружинный покачал головой:
– Во-первых, о своих грехах исповедуются Господу, перед ним и каются, а батюшка этому покаянию только свидетель… И знаешь, как говорят? Нет веры без дела… Исповедь не может быть искренней, настоящей, если человек грешит, а потом грехи свои с легкостью повторяет, думая: вот согрешу и снова исповедаюсь. Нет, брат лихой, так не пойдет!
Сделав очередной гребок, Миша продолжил:
– Конечно, люди не безгрешны. И в борьбе с грехом нам и дарована исповедь как важнейшее средство на пути к спасению… И да, грехи, конечно, повторяются. Коли то не смертные грехи вроде блуда, прелюбодеяния, воровства или убийства… Ну, про убийство в бою я речь не веду, но вот после боя, на кураже над побежденными… Этого быть не должно.
Немного помолчав, Миша продолжил:
– Смысл в чем? За смертной чертой нам бесы все грешки припомнят, но за раскаянные, исповеданные и разрешенные священником грехи спросить уже не смогут. Вот и каются люди, каются… И думаешь, так легко рассказать вслух о самом стыдном в присутствии священника? Когда язык не поворачивается вслух произнести, что делал, потому как срамно или стыдно?! Вот и думай, легко ли исповедаться и есть ли в твоей исповеди искреннее раскаяние… Сам же ведь ни разу не испытал этого таинства?