И потому послал в сторону Пронска полтумена степняков?!
Разве мог знать воевода, что сам Тохтамыш выступил следом с основными силами Орды? И что хан оставил для осады Ельца лишь четыре тысячи уцелевших черкесов, да две тысячи спешенных лучников и мастеров осадного дела, присланных из Турана? Даже пушки-тюфенги Тохтамыш забрал с собой, побаиваясь исхода решающей битвы после потерь на Сосновских бродах…
Но когда впереди на дороге, шагах в пятистах, прозвучал прощальный отзвук рога (известив Твердило, что гибнут последние «отроки»), воевода осознал свой просчет. Осознал, что елецкая дружина выбрала противника себе не по зубам… Однако ведь и это обговаривалось с князем.
А потому теперь Твердило Михайлович вновь достал свой рог и протрубил в него вначале два раза. А затем, спустя короткий промежуток времени, еще трижды… После чего воевода, воздев над головой окровавленную саблю правой, налившейся уже каменной тяжестью рукой, зычно воскликнул:
– Вперед, братья! Последний рывок! Нужно выиграть казакам время!
На полсотни воев поредела старшая дружина. Свыше версты прошли вперед гриди в упорном ближнем бою – прошли по телам целой тысячи поганых! Конечно, им помогли и казачьи лучники… Но все же смертельно устали витязи – израненные, в посеченных бронях. И все одно упрямо рванули они вслед за вождем!
Зная, на что идут и какой конец их ждет.
Но ведь в обозе на полуночь, к Коломне, уходят и их семьи…
А казаки уже принялись спешно рубить засеку на дороге за спиной последних елецких бояр да собирать татарские срезни. Твердило Михайлович выиграет для них время, обязательно выиграет. А когда оно наконец истечет, поганые упрутся в свежее укрепление, вынужденные ломиться в лоб! В лоб сквозь густые кроны павших деревьев и бьющие в упор казачьи срезни…
А когда и этот рубеж падет, будет уже слишком поздно – беженцы из Ельца успеют уйти от погони.
Этот день русичи точно выиграли для своих родных…
Но ведь и это не конец! Ибо Тимофей Болдырь уведет на полуночь, вслед обозу, сотню своих лучших лучников – это для него трижды прогремел напоследок рог воеводы… По дороге от Ельца к Лебедянскому броду через Дон, тянущейся без малого семьдесят верст, есть еще три-четыре верных места, где возможно будет рассыпать шипы-рогульки или натянуть веревки да спрятать лучников, действуя наверняка. Если получится, сотня истребит летучие татарские разъезды, чуть замедлив противника… Но главное – брод у места впадения в Дон реки Лебедянки. Его казаки перекроют надолбами и постараются еще хоть немного продержаться, прежде чем татары прорвутся за речной рубеж.
Конечно, стоило увести дружину сразу к Лебедянскому броду. Но Твердило был практически уверен в том, что погоня ордынцев будет слабее и малочисленнее! Что он сумеет истребить передовой татарский отряд, а уж после, устроив на дороге еще пару искусных засад, отступит к броду с уцелевшими воями… А то и вовсе будет действовать у Ельца, беспокоя хана частыми болезненными вылазками казаков! Тем самым воевода надеялся помочь обреченному, на его взгляд, городу и гарнизону.
А заодно уж и князю Федору, коему Твердило Михайлович по-настоящему верен и предан…
Да, так, очевидно, было бы лучше. Но, подставив верхний блок сабли под удар очередного татарина, воевода понял, что ни о чем не жалеет. Что все равно он сделал все правильно, пусть и не совсем верно… Но вдруг татары нагнали бы дружину на тракте? И вынудили бы принять бой на открытой местности, что тянется за Чернолесом на многие версты?!
С громким лязгом встретились русский и туранский клинки, и сабля гуляма, выкованная из худого железа, лопнула, и верхняя часть ее отлетела в сторону… А воевода, приподнявшись на стременах, тотчас рубанул с протягом, наискосок, распластав тело поганого!
– Се-ве-е-ер!!!
Глава 20
Червень (июнь) 1382 года от Рождества Христова. Елец. Рассвет третьего дня осады
– …Братцы, вы все и так знаете и понимаете. Отсиживаться, покуда ордынцы подготовят осадные пороки и начнут штурм, смысла нет. Татары рано или поздно войдут в Елец… Но сейчас же, с Божьей помощью, мы прорвемся – и продолжим борьбу с ворогом!
Слушающие меня «природные» ушкуйники и ротники-стрельцы угрюмо молчат. Далеко не всем воям нравится моя затея, а повольники Дмитрия Шуя так и вовсе затаили глубокую, пусть и иррациональную обиду за большие потери в бою на бродах. Потери ведь действительно огромные – почитай, пятьдесят процентов их личного состава…